Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 28)

Я старался родниться как можно чаще и как можно смелее, чтобы через рождение новых идей и замыслов ко мне приходил кто-то сверху и поворачивал рамку моих желаний наверх. Там я смотрелся в своё детское отражение и видел только себя одного, без каких-либо отношений и видимой гордости в любви. Так проходили минуты и месяцы, а жизнь тянулась очень долго, как это может быть в захолустной Германии. Я называл её так, чтобы подчеркнуть мой вызов обществу и тайну, которую я несу внутри символизма спрятанных там идей. Всё бы было хорошо и мои родители стали меня проучать чаще, но не достигали нового ужаса внутри спрятанного благородства мальчика. Я роднился с мечтой, чтобы вырасти и стать командиром подводной лодки, а потом потомственным военным. В таких обращениях гордости мои таланты раскрывались и звали меня на сушу, если я заплывал далеко в моря.

В чёрный пречёрный день из какого-то колодца мудрости я вышел сам и вывел за собой несколько цыплят. Потом я вывел такую формулу победы, что мне стали верить все мои удивлённые временем друзья, а их было много и даже на другой стороне Германии стало тесно для моей вымученной фантазии. Бриджит налила мне молока и поставил графин в холодильник. А я что-то уставился на неё впритык и смотрел так близко, не отвлекаясь на посторонние предметы целые пять минут. Это так порадовало мою мать, что она стала улыбаться и нервничать, а потом предложила мне пройтись по магазинам, чтобы купить что-нибудь полезное для семьи. Те факты моего взросления, что сам я не могу для себя описать стали привыкать к моей милой физиономии и гласили, что меня скоро снесут как памятник, даже не дав немного выговориться извне. Я не следил за часами, а сами часы следили за мной, чтобы потом понять - кем я являюсь для себя в своей непосильной жизни? Может я просто много на себя взял или снял слишком личное с окружающей действительности, что теперь никто со мной не хочет общаться? Эта преграда стала невыносимой рамкой для моего сознания и ощущения трезвости жизни, что я не выдержал.

В основном я играл со своей командой в школе в футбол, но любил и другие виды спорта. Они меня успокаивали и предавали мне трогательный декаданс, чтобы потом я сам принял себя более естественным. На сей счёт много оправданий для ребёнка, но мой немецкий не стал выше моего чувства юмора и я разобщился с этим миром совсем. Делая такую работу внутри символа жизни или мечтая, что стану превосходить этику другого человека - я просто боялся, что выпрыгну, например, в окно, если не удастся сделать что-то полезное. Такая трогательная щепетильность манила меня и обожала мой тайный надзор. Может за своим временем личного ощущения жизни, или чтобы играться просто с друзьями в футбол и ни о чём теперь не думать. Вот мне наступило одиннадцать лет и мой репетитор уже устал со мной. Иметь много дел или тратить время впустую, чтобы потом на экзамене я выдавал только фортеля. Они то и стали для меня роковой и надобной нужностью, в которую можно посвятить целую жизнь и не грезить о пустом тщеславии. Если только ты не становишься немецким мальчиком или стройным принцем, где-то на поводу у личных амбиций, чтобы выпрыгнуть из целой системы зрений на перепутье внутри своей судьбы.

В один из таких безоблачных дней в Дюссельдорфе было свежо и очень трепетно на улице: гулять или слоняться просто так, как пребывающий аист, которому хочется побольше узнать о себе и о других людях. Так я и делал, гулял со своим другом Колманом, который был моим ровесником и учился со мной в одном классе. Мы были такими заправскими формами туч, без которых небо не обходилось каждый свой день. Как только нас пытались разлучить наши родители или родственники, то мы, скооперировавшись начинали просто нести всякую чушь, чтобы ещё немного погулять или побыть вместе. Так мы двигались к быстрому взрослению и считали свой город обожаемым или последним местом пребывания человека на этой Земле. Я мог кричать часами на улице, а потом подворовывал в магазине немного конфет. Это было так удачно, что мы с Колманом оставались всегда неуловимыми и наглыми, как стая слепых летучих мышей, что просят немного воды. Чтобы потом оставить себе ещё и щепотку человеческого внимания, когда бы, свесившись вверх ногами так легко висеть и не думать ни о чём на этой планете.

Мой мир оставался не отгаданным, а я думал о своём немецком предназначении. Что бы мог подумать сегодня Исаак в такой ситуации, если бы умер? Мысли на этот счёт приходили и уходили неслучайно и я прятался за мамину юбку так часто, что Колман стал хихикать надо мной. В Дюссельдорфе в тот день ничего плохого не происходило, но вокруг было много птиц и все они кричали на разных языках, как будто ждали приближение какого-то события. Я смотрел на Колмана и ел своё вишнёвое мороженое, а потом тихо хныкал, как много всего на свете интересного, но ничего найти я для себя не могу. Только играю в дурацкие игры и несу своё бремя мученика внутри наследства семьи, чтобы потом разговаривать с бесчисленными юристами об этом. События шли своим чередом и мы с Колманом стали понимать, что мир не такой безграничный как нам кажется. Если могли пройти слёзы или закончиться конфеты, то жизнь никак не могла пройти просто так мимо нас. В ту самую минуту небо озарило рубиновым закатом и сладкий запах из булочной пронёс свой волшебный аромат, чтобы показаться каким-то мистическим и необъятно прекрасным.

Колман предложил сходить в местное кафе или пиццерию и достигнуть там вечернего просвещения или может познакомиться с неплохими девчонками. В моей семье было не заведено искать прямо себе невесту, но дышать в спину соседям также было крамольно или неопрятно. Я изнывал от ментальной скуки и тешил себя миролюбивым спортом, где мог играть даже в азартные игры. Так мои глаза понемногу открывались и заставляли менять мой ракурс инертного смысла жизни на нечто более подходящее, чем есть на сегодняшний день. В любви, как в окраске мудрости я считал себя непомерной богатой личностью и не гнал лошадей наугад куда-то, где не найду им стоила или не смогу за ними ухаживать. Я просто боялся всего на свете и безобразничал, как маленький немецкий мальчишка, чтобы понравиться другому себе. Такому же Исааку, который не будет кричать и бояться изнывающего чувства гордости за свою социальную семью. Где достаток был крайне необходим, а ментальная суета стала лишь пренебрежением на долгие дни и месяцы удручённого внимания за собой.

Когда бы я вырос я хотел съездить в Берлин и устроить там спортивное шоу со всеми причитающимися спортсмену привилегиями, чтобы забыть рутинное время, проведённое в детстве в Дюссельдорфе. Как старое поле шахмат, которое не может пройти бесследно для меня одного, а настанет прямо через считанные минуты и часы, чтобы я жил теперь один и очень долго. Почему я хотел быть всё время один? Может так я понимал, что холод человеческого внимания сможет согреть меня лишь на половине моего жизненного пути, пока я учусь в университете или бегаю за тысячи метров от дома, чтобы быть всегда в самой хорошей физической форме. А не как местные жердяи, которые ноют, что объелись гамбургеров и стали на целый килограмм умнее своих сверстников. А потом, в череде слов и воплощений перешли на другую ступень своего метафизического ощущения храбрости в душе и видят теперь намного больше чем все остальные ребята. Я любил всё на свете мифологизировать и начинал это делать потому, что сам хотел узнать себя побольше. Знать свою реакцию на выдумку и предпочесть врать дальше или не врать вовсе.

С хорошим чувством юмора в будничную среду я отобедал и пошёл ближе к вечеру прогуляться по двору. Вокруг было много людей. Очень много детей меньше меня. И становилось уже невыносимо от такого шума и гама, где на каждой скамейке лежит по пять детей и все они хором смеются и подвизгивают. Точно хотят перевернуть весь этот мир или попробовать его на свой голосовой вкус. Я отражался в окне местной машины как очень самоуверенный человек. Так я шёл дорогой своей свободы, чтобы видеть не только смертельную опасность перед собой, но и саму смерть. В Дюссельдорфе я занял бы первое место по броскам мяча в корзину или в ворота, если бы играл в футбол или в баскетбол. Но трудности жизни приносили мне куда большее впечатление, чем вечное сражение со сверстниками, постоянно покидающими мой город. Может это было тайное стечение обстоятельств, а может я сам шёл к нему, неумолимо ближе и ближе, притрагиваясь к каждой пылинке на рассечённой местности. Когда бы из школы в магазин можно было пройти за десять минут - я это делал минут за сорок и важно гулял по внутреннему двору, чтобы прийти в спокойное состояние.

Так что же могло меня будоражить изнутри? Может школьные занятия стали настолько невыносимые, что я засыпал на ходу и просыпался в муках внезапно на уроке? Или в каждой такой рутине я сходил уже, как будто бы с Альп, занимая свой трудоёмкий апломб наедине с мучением быть просто человеком? Но мой возраст позволял мне быть очень простым и даже надоедливым.. В такой же серьёзности я мог бы пережить кучу фантазий и мистического опыта, но так и не поверить в чудеса, которые случаются с местными детьми. Они будто бы сами по себе исчезали, не оставляя и тени своих фигур или памяти в моей немецкой голове. Кто-то уезжал, а кто-то просто пропадал без вести, где неслучайно то, от чего могли бы отказаться все местные горожане. Просто гуляя по улице не по ночам, а днём, как бы подзывая там трепетность и щепетильность к самому себе, а не риск. Я его очень не любил, но моя расчётливость говорила мне, что тайны полученные из моего мозга - никогда не будут приняты другими людьми. Или вовсе не найдут признания на той временной остановке, где остались лишь прошлые чувства и переживания, которые, быть может, кто-то из моих друзей так и не похоронил.