Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 27)

Как-то внутри меня проскочил такой симптом и я нисколько не обиделся на тонкое предчувствие сатиры из образа разговора. Я задал немного вопросов и стал на голову выше своего собеседника, а потом почувствовал корыстный стиль между невзгод и распинаний о несостоявшейся молодости, и понял, что нам не по пути. Это был всего лишь мастер по пошиву одежды, он так бодро на меня смотрел, что ждал милого снисхождения. Так и его наглость ждала, что выше уже не прыгнет, но будет когтями царапаться и выть по каждым из перил внутри манеры быть лучше чем есть. Я бы назвал этого человека «Назойливым бароном эпохи», когда его внутреннее чутьё происходит не из его головы, а только из социального мнения, подверженного течениям эпохи. У таких аналитиков напрочь отсутствуют свои убеждения и нет как бы корысти, но есть внутренние зрачки, чтобы подумать дважды и не ждать своего часа. В такой из часов я сам зашёл внутри к этому человеку в душу и понял, что выгнусь от скорби, если буду с ним общаться.

По этому поводу можно много переживать или искать в себе повод начать заново всё строить, как мог бы построить Мэттью перед своими открытыми глазами. Чёрно-белый мир не разрушился, глядя воочию, но выжил бы во мне, когда там захочет оказаться Шарлотта. Она была так старательна и мила, что подала к обеду вкусную индейку и внутри её рецептов я тоже видел снисходительный мир идеала женского чутья. А мог я разрушить только своё самолюбие или катящийся камень, который смотрит на меня прямиком или летит мне навстречу. В таком искусстве всегда прибегаешь к понятию ренессанса, чтобы иметь более глубоководный взгляд и не тащить «Гениев эпохи» на своих вымощенных от усталости руках. Они так и остались позади, чтобы казаться мне только чертой той самой любви, где есть зрячее и бездонное озеро надежды на свою может маленькую, но всё же жизнь. Где ты идёшь и идёшь, а тебе всё покоряется или дышит в спину, но не хочет меняться от твоей формы материального беспокойства.

Эдакая магия эпохи или черта, в которой глаза начинают привлекать своей европейской харизмой, чтобы говорить и говорить о большей честности с самим собой, но не заниматься подчистую эзотерикой. Ведь спать тогда станет просто мучительно или неестественно, как будто бы сам ты попал в такой же сон или не водишь себя за хвост обстоятельств, а сам он водит твою мерную физиономию о тон идеального счастья вовне. Я видел такое отражение времени в своих детях и вижу их в себе, так как я Мэттью и немного постарел уже, чтобы ославить не только свой род, но и подобие тонкого французского чувства юмора. Ведь нельзя же ждать планетного тока внутри экзальтации вдоль мира всю свою жизнь. Они также как и мнимые идеалы, то рождаются, а то затухают, но всматриваются в твою прошлую жизнь и видят там совсем немного ужасного. Это немногое и есть то детство или прошлый выдох субъективной жажды быть человеком.

В таком же напутственном хаосе звёздного тока судьбы я вышел сегодня на улицу и понял всё своё социальное значение, как будто бы держал сам себя за руку идейного превосходства. В своей работе, а может вокруг, где много вечеринок и таких же обаятельных женщин и все они ждут меня на тёплый ужин, чтобы понять проблемы Мэттью. Но в каждой такой ментальной встрече с судьбой нет правил плохого тона, а есть заводной тон общей Вселенной, где чертой внутри ужасного хаоса являешься ты сам и не видишь только свои ослеплённые яростью глаза. Когда засыпаешь и когда ты сам просыпаешься, но вытянешься так в кровати и нет уже вокруг ни Тулузы, ни древнего Рима. Ты как бы замер в негодном ожидании мира надежд и смотришься в своё художественное кредо, чтобы ещё кого-нибудь наказать. Если сможешь или выглянешь из такого же окна, поставленного на верность перед собой или будешь мелькать через смысловые градации людей и вовсе переплюнешь понимание своей свободы в будущем. То знай, что ты стал художником своей современной реальности, и где-то твой зомби мастер уже ходит впереди тебя такой злой и нахальный, что нет числа мыслей, чтобы удивиться.

Если лень или печалиться стало не модно, но ты отжил уже странный возраст, всё также возрастающих надежд и ждёшь, как колосок в вопросах и ответах, что качество жизни твоё улучшится. Оно конечно придёт к тебе навстречу и выманит немного золотых монет, но выше этого ты станешь сам себе не угоден. Потому, что стал идейным сатириком и важничаешь на такой остановке души, где не смотришься в образ планетной черты, а сам её уже проводишь, как личность трезвая и нравственная. Моя признательность для женщин не отходила далеко от моей французской харизмы и я видел далеко в глубине своей потёртой временем души не только колокола от затерянных рамок вечности, но и твёрдые образы людей. Они зарождались и гасли, как планетное нечто, но не приносили мне психологического чувства полноты жизни. Так я вывел для себя целую мину оголённой лжи природы человека. В ней я стал сам бы себя ненавидеть, но учить такой мудрости, чтобы успокаивать каждый день воспалённые нервы.

Эти нервы - это моя прошлая жизнь и поток дизайнерских мыслей, от которых не может отойти каждый бизнесмен, что ищет идеальное родство внутри своих человеческих проблем. За каждой чертой зрелости я находил всё новые и новые облики такого мира любви, чтобы заново внутри себя постареть. Или прикинуть, как буду унижаться перед дамами в приятной улыбке, что не хочу больше общаться. Старый BMW и светлый оттенок мудрости говорили мне, что даже поседев, внутри своих переживаний я найду то качество игры с годами, которое мне поможет. Оно выйдет в таком образе, что предстанет опять новым человеком или скомбинирует тысячи слов на воздухе той самой прохладной любви, если зрелость уже не может опомниться от возраста своей маститой потери. Я вывел там внутри свой мужской разговор на достаточный тип значимого ренессанса и теперь он идёт со мной в каждую мою дорогу и мыслит моими же правилами стихийного самомнения. Когда я идти то уже и не хочу, но молчу как старый дизайнер и отвлекаюсь на правила жизни по пустякам. Эти маленькие леди не сносят моего длинного носа и целой игривости внутри харизматичного образа личности, в которой можно затронуть нечто. Как что-то совсем притягательное, что никогда тебя не притянет, но будет витиевато ждать на каждой своей остановке человеческого возраста мысли между планет.

Готический ворон уставился - в пять

На моей постели сидело странное сплетение. Оно отражало точки невыразимой жалости и занимало всю мою непокорную совесть, чтобы спросить: «Чего я хочу на самом деле от жизни?». В такой обстановке я провёл бессчётные часы своего детства, и сам того не подозревая усилил свою болезнь, что прикасается и гладит меня прямо под моей задницей. Я ходил в школу в Дюссельдорфе, потому что сам знал, что я Исаак и мне будет можно в дальнейшем наладить весь мой обывательский уровень маленького человека. Я рос в необычной обстановке, что учила меня прямо возле репетитора по английскому языку. Это была Гретэль, она же - самая чудесная женщина на свете. Я всячески её унижал и думал, что она соберёт свои вещи и покинет такую нудную работу. Но выше моих нравственных историй было какое-то новое чувство ребёнка, что после десяти лет мне будет намного легче жить и искать там правду, которой нет абсолютно ни у кого в целом мире. Мой детский аппетит был довольно полон своей арбузной коркой и мчался на всех остановках вперёд, чтобы говорить в свободном тоне уже со взрослыми людьми. Пока моя мать Бриджит не считала, что выйдет сегодня не накрашенной и станет пугать вокруг немецких прохожих, чтобы они потом на неё точно не посмотрели.

В такой вот арбузной корке было весело и занимательно, пока Гретэль снимала ворох моего мужского вранья, чтобы достичь там хоть немного правильного произношения букв, которые я очень не люблю. Я ненавидел всё на свете, а именно то, что меня не касалось в данную минуту, но выходило из моего немецкого тона и слышалось, как длинная остановка наружу. Туда, на улицу я хотел постоянно выйти, чтобы увидеть что-то новое, не совсем заспанное, а просто обольстительное и очень немецкое. Мне было страшно мелькать вокруг других людей, ведь Исаак был одиночкой и слишком задиристым ребёнком. В таком памфлете гордости и музыкальной оценки быть немного небрежным - ребячилось всё вокруг. Когда я играл с другими детьми в футбол, когда испытывал гордость за своих ославленных соседей, но не прельщался их подвигами, а тонко хихикал в каждое нутро уже давно заведённого часами будильника.

Я так обожал свои часы, что мой немецкий счёт вывел ещё бы много нулей и обожанием стёртых цифр, в которых можно было бы свихнуться и не жить больше никогда. Мой пёс Ричард рычал на меня, как последний баклан, чтобы его рыжая схватка унимала меня вместе с бульдожьей радостью охватить всё на свете, но не дать ему никакой больше косточки. Когда бы мой вес принимался как за идеальный, но сам для себя я был довольно толстым мальчиком, чтобы не хныкать и не ждать вовсе чуда, а просто сидеть на диете. Такие навязчивые идеи ходили повсюду за домом и в нём, где был я с семьёй на окраине Дюссельдорфа. Очень помню много дорогих игрушек и памятный костюм, подаренный мне родителями на Новый год, чтобы потом я носил его постоянно и был на высоте. Но я предпочитал джинсы и очень бесил этим своих родителей. Они звали меня «Маленьким зазнайкой», чтобы помочь потом определиться с самим собой. Эта схожесть наглости с хитростью придавала мне ещё большей чуткости по отношению к девочкам и они находили мой вызов обществу немного даже родным.