Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 26)

Дамы таращились на меня, как на инопланетянина и стали приговаривать, что могут даже составить мне компанию и дальше. Но моя ситуация подходила к концу и я разобрался с медлительным заказчиком, в котором вывел для себя сонный стиль привыкания к минуте психологической гордости. Она одна отражала мой сегодняшний цвет зрелой мужской свободы, где я планомерно парировал и ценил каждую минуту, прожитую наедине с самим собой. Тогда бы на меня налетели уже бы не тысячи воронов, а стаи таких резвых девчонок, чтобы нанести свой сокрушительный удар и дать мне юности внутри моей увядающей харизмы. Ведь мечтать можно было бы о многом. Я не спал ночами и все мои попытки увеличить прибыль давали только половину цены от той жизни, которую я вкладывал сам в личный возраст души. Там же я ощущал свойское прикосновение старости, а Тулуза дарила внутри городского молчания только тон пепельной сырости и южно климатический образ понятия быть человеком.

Так как я вырос во Франции и сменял три тысячи масок за всю свою вымышленную жизнь, то даже Шарлотта не могла увидеть мои козни внутри маломерного вранья, что сам я подаю ей на ужин иногда и молчу. В нём были ростки благородной болезни и европейская точность, как смысловое представление удивительной важности нравиться самому себе. Достигать удовольствия там, где я живу и меняю свой стиль аристократа на новый BMW или мчусь по шоссе, чтобы увидеть глазами незнакомые мне памятники оставленной природы. В тех глазах застыли не только мои причины быть здесь счастливым, но также иметь всё под своей рукой и не отчаиваться в самую трудную минуту. Я откупорил маленькую бутылку виски и налил женщинам, а они стали на меня смотреть, как будто на природное «нечто». Хорошо, что не на природное «ничто» или «никто», а то бы я обиделся и подумал, что сам я выходец не из этих мест, а моя кровь или обожание стиля французской сатиры не дают мне славы и уверенности в самом себе. Там же я задумал и дальше общаться с этими красотками и видеть в них прелестниц, как будто бы я их преподаватель или наставник. А может потом и взять бы к себе в компанию, чтобы от души повеселиться на той моей вечеринке и устроить им небольшой всплеск дизайнерской мысли о года.

Я все их прожил в Тулузе, почти безвыездно и могу смело предположить, что в другом месте мне не будет также хорошо или спаянно легко, как в своём городе. Шарлотта постоянно названивала, как будто чувствовала, что будет несчастлива, если со мной что-то произойдёт или сам я скачусь. Если смотреть на карту её желаний, то можно бы было сделать небольшое резюме, что пройти Шарлотта смогла бы только два шага, чтобы не упасть на середине пути. А то и вовсе учесть своими мыслями одну тайну, что подстерегает её за поворотом, вместо тысячи таких же, которые ждут её уже целый век и не хотят пробыть и секунды без внимания людей. Но при всей стройности и строгости такого обаяния Шарлотта очень любила менять свою внешность и делала это так забористо, что напоминала свойский комплекс борьбы с самой собой. Это бывает в периоды личного или возрастного кризиса, но у неё это было всю жизнь.

И так шло до поворота внутри моей целостности и зрелости, когда бы я стал замечать, что жду ответа Шарлотты каждый день. Молчу в трубку смартфона и опять жду, что прилетят тысячи грачей и отлупят её за нескромность и важность опаздывать каждый раз на встречу со мной. Иметь при этом сонный или не выспавшийся вид и говорить со мной на разных языках. Но такое обаяние и свежесть в исчезновении рамок при общении сделали из меня спонтанного ловеласа и сам я, того не подозревая стал цеплять и притягивать к себе ещё больше людей, чем хочу. А хотел я, отнюдь, не много, но ждал постоянно какого-то законченного рока и в созвездии например Льва или Овна, а получал ничтожность от слов своих друзей. И покой, в котором созерцательно видел обаятельное созвездие Водолея или Стрельца. В такой ситуации нет ума терпеть маленькие гадости, идущие от жизни, но внушению я не поддавался и даже сейчас под напором милых дам - я ждал их сочинительство из пустого «ничто».

Сам при этом залезая в юркую раковину и требуя всё новой порции любви, чтобы было о чём поговорить или кого расспросить невзначай о слабостях стареющего мужчины. В чьих глазах сливаются под паутинной рябью словесной пустоты маленькие и хрупкие ресницы и молчат, когда им отвечают в трубку смартфона плохое сообщение или вовсе не говорят. Я звал на помощь не часто, а мои родственники не просили такой помощи и вовсе. Это не было запоздалым решением в стиле французской или итальянской драмы, но считалось нормой предела покаяния перед сложившейся жизнью. Также и моя долгая жизнь шла туда, куда её ведут планетные блики, и как только я замечал, что небо становится пурпурным и тяжёлым - то искал себе оправдание и соединял свойский подход с женской глупостью в душе. Так в меня проходило то человечное поле людей, если оно вообще существовало когда-нибудь и ждало уже на новой остановке в годах. Их было много и жизни я не видел ни маленькой ни большой, но дизайнерской и обходительной, как в точности мой французский язык.

На нём я говорил свободно и молчал также мило в сторону, не дыша, когда видел пристальное внимание леди. Под дуновением тысячи таких же комплиментов можно сделать свой образ зрелого тона человеческой красоты и вылепить уже не чудовище из грязной каморки бизнеса. А властного и обаятельного бизнес предпринимателя, в котором дамы могут найти томного покровителя их тайных и страстных желаний. В такой компании и созреть было бы одно удовольствие, чтобы не трусить или важничать, что ты выше других людей на голову. Что сам ты отрастил такую вторую голову и можешь прилепить теперь многоярусный стиль манерной боли отвечать всё невпопад и жить так, как хочется только тебе самому. В дамах я видел много секретов, но главный был внутри черты той планеты, которую я так сильно хочу разгадать. Она висела у меня над головой и манила своими тысячами атомов, чтобы потом, после приближения к ранней формальности я сам отнёс ей жадные блики внутри своей мужской красоты.

Так я влюбился в природу и ждал, что новый полёт бабочек станет для меня таким же самоотверженным шагом, чтобы говорить и думать всё правильно и чётко, не на авось. Я никогда не жил на авось, но под чёрной тучей вороном стыло и моё бледное Солнце внутри переживаемой гордости мыслей о жизни. Которую я, быть может, прожил или смогу прожить, не касаясь своей хладнокровной харизмы, но отражая стиль умозрения мужского чутья. Ведь все женщины вокруг и Шарлотта обещали мне сотни комплиментов и утверждали, что моя старость никогда не будет одиночеством. Как вызов обществу или странное поле пережитков, на которое не хочется обращать внимание, но которое держит тебя за сонные встречи с друзьями и дрожит по чуть-чуть. В моей атмосфере космического чувства зрелости даже Остин и Рон стали, как приготовление части целого внутри созданной черты обаятельных планет. Я вижу их каждый день на тёмном небе и не вижу вокруг своей старости, а только харизму, которую могу прочитать, чтобы достигнуть покой. Он без странных объяснений стал меня подзывать на вечер уже внеземной реальности и нести на плечах такое сумбурное представление о смерти, что я перестал бояться.

Будто бы смерти и нет вовсе. Нарочно или в правду, но в смысловой форме, когда летаешь и манишь свойский разговор между собой и ничтожностью жизни на нашей Земле, то не знаешь во что в конце превратишься. Этот мир я заподозрил и забыл так давно, что притворился, что не помню в кого сам для себя превратился и не вижу той складности мгновения понять кем стану уже в будущем наедине. В такой утопичности французского шика и памятника для зрелого мужчины я стал уже сомневаться во всём, но черты, идущие от меня не чередовались, а ставили всё новых и новых людей. Отгадывать сложностью планет свою дорогу в жизни всегда тяжело, но я становился всё ближе и ближе. А одна из таких планет покровительниц уже стала приходить во сне и мелькать передо мной, чтобы я не думал о плохом. Когда я замечал такую оплошность в себе, то очень маялся и шёл на работу не выспавшимся. А позавчера я стал уже паниковать, что и вовсе не вижу черт планетного монстра, а вижу только людей на своём жизненном ходу.

Моя социальная карьера не была для меня каторгой или ничтожностью, без которой я не смог бы прожить. В такой тоске даже хрупкий ребёнок ошибся бы или не понял зачем он сам находится на этой Земле? В такой социальной карьере нет начала и нет конца, чтобы видеть людей такими как они есть и не слышать ничтожный всплеск характера тревожной зрелости, но млеть наедине с самим собой. Я тревожился абсолютно попусту и не вышел может только своей непокладистой бородой. Которую сам повадился носить и мучить этим Шарлотту, как будто бы внимание стало для меня тонкой чертой о чём-то естественном поговорить. Если не хочешь притворяться или не можешь, но гложешь рукав своей старости, то ищешь там свойские черты, чтобы угадать в душе такое же зрелое зеркало надежды. И если в него ты сам упал, значит человек является по-настоящему твоим и не будет тебе мешать идти дальше по жизни. Но может статься и совсем иная ситуация.