Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 23)

Она нисколько не смутилась и даже поинтересовалась, как поживают мои сыновья? Мы ответили друг другу улыбками и стали приспосабливаться к такой новой реальности. Когда до конца не знаешь кто кого убьёт в следующую минуту, но ждёшь постоянно нокаута, а мысли обрываются, как чёрные провода на линии смерти души. Дни стали идти как-то быстрее. Я выходил с работы и звонил Шарлотте и там, представлял планетное нечто, чтобы играть внутри правила ставить точку не посередине строки, а только за ней самой. В такой философии ужаса на кон было поставлено всё, но мои труды не пропали даром и я стал получать большую надбавку к зарплате.

По вечерам я общался с разными женщинами и притворялся тихим и обманчивым плутом, а с Шарлоттой я был безграничным циником и даже мёртвая мысль не могла сбить меня с толку. Но подползала ко мне очень осторожно, чтобы не обидеть на своей линии проникновения в очередную ситуацию при общении. С людьми, как в культуре раздора - бывает очень трудно и слабо идти, но конфликтность не моя черта характера и я просто смирился. Ведь быть обычным мужчиной куда проще. Где дизайнер не видит плотный шёлковый наряд внутри своей леди, а быстро намекает ей на ещё лучший фасон, чтобы приобнять её всё ближе и ближе и затем и самому подрасти. В жизни такой середины мне было достаточно и самостоятельность не стала уже такой навязчивой, как раньше. Космические мысли приносили много плодов и я стал почти проницательным провидцем внутри бизнес логики. Когда такой подход был нужен или необходим, но становился реально выполнимым только в моих руках. Так я достиг своего золотого часа и стал директором компании. Дизайн мне был нужен совсем не для этого, но шёлк, исходивший из внутреннего обаяния говорил, что дальше я увижу необычные знаки судьбы и найду им тепло в собственных руках.

В ту пору Рон уже сам женился и был неимоверно счастлив от такой перспективы - пройти все круги ада, не держась за руку со своими родителями. Остин же собирался уехать и вовсе в Германию. Он и Селена, его мать, постоянно снились мне последнее время, чтобы найти там потайное окно и придумать новую космическую точку поворота души, от которой я зальюсь весь красной краской. Быть может потому, что я их бросил много лет назад, а может в душе у меня растаял плотный цветок мироздания и всё в голове перемешалось, как внутри личного поля выгоды. Когда ты сам её уже никак не ждёшь, но водишь вокруг за нос чёрного ворона и говоришь ему, чтобы он не каркал на твою будущую жизнь. Как бы, представляя, что сам в будущем станешь таким же вороном и сметёшь им форму слепой наглости, поднабравшись у друзей хороших шуток. Я не писал изумительных пьес по ночам, но смотрел постоянно сериалы по телевидению. Они так будоражили меня, что сплотили весь мой тонкий юмор вокруг неизвестности, где-то позади. Там я не рассуждал очень строго о себе и о своей мужественности, но радовался, что стал директором компании.

В таком водоёме гордости во Франции я провёл много лет и также много утекло вопросов и ответов. Чтобы потом мои сыновья смогли бы вобрать в себя немного воздуха и спросить меня о чём-нибудь эдаком. Я их никогда в реальности при жизни не жалел, но понимал тонкий стиль юмора. В нём было много предрассудков, а также много психологической астрологии. Я находил интересным тот мир, когда ты складываешь много факторов себе в обыденное время на работе или дома и видишь, что есть одна закономерность. В ней был не только я сам по себе: годный и интеллигентный мажор, которому всё по плечу. Не задавая много вопросов - уметь быстро уговорить клиента или друга на смысл своей затеи, а потом сделать ещё одно мнимое пари. И таких пари было, отнюдь, в целую вечность, столько, что и сам я один устал их считать и менять смысловое и умственное подобие в чертах. Я называл это: «Идти по своей логике жизни и находить там много правильных вещей в голове».

Так и моя голова повернулась сегодня не в моё детство, а куда-то в иную сторону, преграждая мне область за виском. Я искал выход внутри психологии, но не смог толком ничего понять. Меня переполняли эмоции, ведь нужно было развиваться дальше. Когда я всматривался в вечернее небо и настраивался на пульсирующие там планеты, то думал о ничейности говорящего сердца. Что оно уже никому не нужно и нет того выхода или входа, чтобы забиться через иную артерию и не вспомнить свою формулу прежней любви. А мои соседи и друзья смеялись надо мной, что даже в престарелом возрасте можно быть чудаковатым романтиком. Через которого, как через Мэттью легко переступить порог, словно бы он был дверной. Или сесть на шею странному другу, чтобы тот не выёживался и не думал, что всё получил быстро и также легко по жизни. Наблюдая свою органическую форму из офисного планктона под рукой, и предлагая по жизни всякую всячину несъедобным ракушкам из женского мозга. Чтобы потом, опёршись на свою риторику - только вкратце разговаривать о погоде или лежать на пляжном отдыхе и не хотеть вовсе ничего на свой ненужный и жизненный счёт.

Перемежая такие мысли мои дни стали идти очень долго, а сам я стал замечать, что мне чего-то активно не хватает. Я хватался руками за своё сознание и глядел между нравственной почвой людских переводов - туда и сюда, а видел только пустоту на кромешной форме лица. Её нельзя было сшить ниткой или воздеть, как каркас нового здания, чтобы потом всё быстрее и быстрее поднять свой сварливый нос. Сберегая такую форму маразма я всё ещё думал, что выберусь, но тяжесть на моих плечах вылезла сама по себе. Когда ты сам втайне не можешь греметь посудой дома, где никто вовсе не живёт кроме тебя, но тщишься, что будет когда-нибудь пребывать. Я разузнал, где работает Шарлотта и решил её подкараулить после рабочего дня. Просто встал напротив выходной двери и стал мелькать глазами на выходящих прохожих. Они тащились очень неохотно и пугались моей странной физиономии прямо у выхода из серого большого здания.

Шарлотта перешла работать в какую-то фармацевтическую компанию и смелость её не знала предела, чтобы толком не соврать. Ведь она быстро открыла двери, и очень удивлённая со смеющимся и морщинившимся лицом также быстро выпрыгнула из двери. А я тайком подкрался и вынул букет роз, чтобы помочь ей приспособиться к окончанию такого трудного дня и также мило улыбнулся. Её глазами я схватил такое же разнообразие субъективной догадки, что всё хорошо, но выше и выше хотел бы бежать отсюда на какой-нибудь крейсер внутри безлюдного океана душ. В мире такой банальщины хоть отбавляй, но делать было нечего и я прямо сказал Шарлотте в лицо, чтобы она немного улыбнулась. Видимо моя просьба подействовала на неё ободряюще и тайна сошла с её мучащегося рта, где я услышал просто: «Ок». Такое повторение моей идиллии можно было бы ожидать и дальше, но я терпеливо взял её за руку.

Там, на самом дне неприязни и ханжества я сказал, что мы должны чаще общаться и не верить в различные чудеса, что происходят не по нашей воле. Шарлотта очень удивлённо взглянула в моё лицо и немного хихикнула. Она не привыкла, что мужчина дарит ей надежды на будущую жизнь прямо на улице, да ещё и возле выхода с каждодневной работы. Потом мы пошли поужинать в один местный ресторанчик, где в неё можно было бы собрать очень много тайного вымысла и прочесть наяву. Когда не трогаешь женщину рукой, а мысленно заводишь с ней разговор, тяготея к наивности самой ситуации, чтобы не впадать и самому в отходчивое детство. Только там я всё время разговаривал с планетным монстром и он охотно мне отвечал, сразу подвывая, что будет тяжело, но сам я выберусь. Только теперь не понятно из чего я должен был выбираться, когда женщины сами создавали себе трудности. На что Мэттью поддразнивал лишь шёпот от идейности сделаться на этой планете не самым плохим человеком.

Я жил конечно не роскошно по меркам олигархов или старых зажиточных накопителей социальной мудрости. Они все были, как тонкое зеркальное окно напротив моей уже поспелой зрелости. Ведь после пятидесяти можно уже не думать о прошлом, а будущее заставляет читать не ту газетную вырезку, а выбирать просто слова из понравившегося стиля в статье. Может это странно прихорошившаяся глупость, в которой нет надмения и старой гордости быть для себя любимым, а просто читать что-то для отвлечённого внимания. Наедине с собой это конечно придаёт уверенности в завтрашнем дне, а вовсе на личном полёте своей будущей жизни не говорит ровным счётом ничего. Чтобы ты сам растаял в руках и оказался запертым в хрустальном доме какой-нибудь женщины, что доказывает тебе о любви и снисходительности быть настоящими людьми. Но что такое - быть «настоящими людьми»?

Мы не выгнуты на картоне времени и лежим на поверхности такого же космоса, чтобы тлеть вместе с космическим нечто и образовывать там сгустки чёрных дыр. Мы плотно превращаем свой выдуманный мир в ещё более глубокую фантазию и держимся на расстоянии других людей, чтобы они любили нас больше и чаще. А потом, приспособились бы к немощной удаче и выиграли бы например в лотерею, оправдав своё умение притворяться тихоней и никому об этом не говорить. В таком придуманном парадоксе сознания и держится то самое «нечто», чтобы придавать честности самому себе и ждать, когда в следующий раз откроются двери Вселенной или подадут другую руку. Может она стала для меня женской в прообразе Шарлотты, но я ловил удовольствие, когда мы гуляли наедине и думали, что мир не упадёт нам на голову и вовсе. Как будто и ворон не сможет накаркать на ту же голову, что ждёт свой предрассудок и не сдаётся, пока не получит с лихвой от честности внутри создания собственных желаний.