Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 2)

Как будто Петербург прикрывает тебя самого и ты не можешь понять, что сам он смотрит тебе прямо в душу, а может уже притрагивается к ней, и где-то в глубине уважает по-своему. На сером плёсе Невы, или подскакивая под каменные своды мостов Петербурга, где ты любишь вечерами гулять по набережной. Этот мир не будет принимать заветного поля символа в душе, а только тонко намекает тебе, что психика - есть самый осторожный предмет воли и точность её мерила, как большая смелость всегда смотрит тебе вверх через плечо. Ты не можешь осунуться от этого чувства и сам строишь свой новый мир, под серыми балками на тыльной стороне мозга, когда в голове играет приятная музыка. Ты ждёшь свою классику и получаешь её в достоинстве, как бы обретая меру современного символизма, когда каждая деталь в новом свете почти та же, что и в прошлом, но изображает более гротескное поле мерцания лет. Этот опыт ты выключил уже в голове, а тени проносят смыслы по городу также близко, как ты, словно привидение проносишься над вечерним сводом упоения мира в любви. Этот символ накрывает тебя бездной личного самомнения и тешит отношением - прижаться к уже существующему порядку вещей во Вселенной. Какая бы она не была на сегодня, из какой глины не была бы вылеплена, но в страхе на неё ты уже не смотришь, а просто летишь, как чёрный ворон вдаль. Поднимаясь над тучами и возвышая свой человеческий образ мысленного обожания вечности жизни и продолжения её символа уже после нас.

Когда не можешь пережить такое

Когда ты держишь символ смерти в руке, то всё остальное отбрасывается и катится наружу, чтобы потом приоткрыть тебе другую завесу тайны. На ту, на которую ты ещё недавно смотрел бы и думал, что хуже уже никогда там не будет, а стало намного порочнее и тяжелее - предугадывать следующий шаг врага из твоего же скоротечного сознания в жизни. Она ведь тебе сегодня не подчиняется и даже не прикидывается дурочкой, а ты держишь ворона в руке, чтобы он стал ещё более своенравным и трепетным символом трагедии и мира в одной из рук твоей ненаглядной свободы.

«Так тому и быть», - подумал я немного и остановился напротив ларька, внутри которого стояло очень много всякой всячины, но трогать которую было категорически запрещено. Даже глазами, которые ходили туда-сюда и не оглядывались, как две череды бронзовых луковиц, когда-то изъеденных второсортной мусорной пакостью - быть намного умнее и лучше, чем ты сам на этом своём личном превосходстве быть мужчиной рока. Я стал им только потому, что выучил много глаголов красоты, а может я стал просто Эдуардом и мои веки спустились ещё ниже, чтобы увидеть ту самую настоящую смерть и рассказать о ней другим людям наедине.

Мои года не были очень муторными, как можно предположить с самого начала этой выдумки, но всё же ограничиться второсортной системой знания я как-то могу. Чтобы потом сказать себе самому, что было бы лучше и лучше учиться и постигать тайны своего мироздания, когда точно не знаешь куда они могу тебя привести. Я жил в Лондоне на самой маленькой улочке, которую можно себе представить и шёл необычным образом через весь постамент лжи, оборачиваясь напротив своей не свойственной гордости говорить ещё громче. Так как после очередного университета моя обналиченная книжка разума была переполнена формулами высшей математики и странствующими пехотинцами меры предвзятости всё к тому же космосу неуёмного слуха внутри самого себя.

А слышать себя я никак не умел, то есть не хотел, а Луиза на ломаном английском говорила, что в Перу так красиво и нам туда нужно обязательно съездить. Чтобы притронуться к необычайной влажности тропического воздуха и может посмотреть на местных крокодилов. Обсасывая очередную палочку мороженого я пошёл по летней улице Лондона и нашёптывал себе неуёмную фразу о будущем, которое может ждать меня с Луизой, а может повторять волшебные строки о семейном счастье. Его я не хотел избегать, но думать, что костлявая не заберёт мой символ вечности никогда и не станет уже похотью во второй руке, чтобы я там не надумал.

Был четверг, а может уже начиналась пятница. Я набрёл вечером на бар, а перед ним меня встречала необычная вывеска, из которой я узнал, что это шотландский паб с некоторой изюминкой и сахарным всплеском неимоверного тщеславия быть простым англичанином. Потом доводить свою скво до самоисступления и нервно почёсывать с утра свой толстый затылок, чтобы потом говорить самому себе, как был прекрасен этот вечерний и сладко пахнущий пивом паб. Но куда ни глянь - одни факелы и свечи или огни, которые могут тихо плыть по вечернему Лондону, чтобы забавить меня в пабах ещё больше, чем когда-нибудь мог бы говорить самый странный человек на этой Земле.

Я конечно не шотландец, но крепко стоял на ней. Я так хотел поскорее вырасти в своей профессии, что очнулся просто обычным продавцом в магазине мягких игрушек. Там на самой высокой полке был один большой медведь, который напоминал мне о детстве и о существе в своей скромной и вместительной голове. Которую я так не хочу вспоминать из прошлого, но не могу забыть и по сей день. Наверно трудно себе объяснить такое предубеждение, но я собрался и выпил немного эля, потом ещё немного и стало тепло, как в тихой и свободной ванне. Когда лежишь и не двигаешься, а волны маразма тебя захлёстывают всё ближе и ближе и так и норовят приоткрыть тайну необычной завесы, за которой ты живёшь.

А жил я на окраине Лондона и мог себе постоянно говорить всё самое лучшее, что происходило в моей голове каждое утро. Я закончил университет несколько лет назад, но думал, что смогу стать профессиональным скептиком и бизнесменом довольно быстро. Ведь юрист был из меня никакой, даже с образованием и я мечтал просто найти себе небольшое прибежище из тайн и знаков, которые таятся на каждой улочке Лондона. Там они ждали меня и сегодня, может в этом пабе, а может в моей голове, которая поворачивалась туда-сюда и мелькала, выискивая разных женщин. По сторону от которых ютились и их мужья, но как бы оборачивались и думали, что они одни на свете такие необычные и исключительные, что могут наслаждаться любовью в пабе и ни о чём не думать.

Теперь и я мог ни о чём не думать, но читал постоянно газету «New York Times», чтобы казаться себе быстрее лани и деятельнее дружеского пинка под зад, где бы мог оказаться не каждый прохожий. Ведь был я выходец совсем не из этих мест, а приехал я сюда из Нью-Йорка, чтобы побыть немного в тайной классической комнате без окон и дверей. А потом оказаться бы напротив своей воли искать пути символизма намного ближе к себе, чем тайна, которую сам разгадать никак не мог. Она таилась вокруг меня и очень раздражала моих женщин и любовниц. Я не был женат, но притворялся всем, что был и у меня огромный опыт в такой властной перемене настроений, которая бы нравилась женщинам ещё больше. Или бы хотела стать там самой большой куклой для битья, которую я не смог бы поранить, не зная кто я такой на самом деле.

Я ментально держал всё того же ворона в руке и он почему-то одёрнулся и показал мне на новенькую даму, которая только что вошла и села впереди меня. Она немного подморгнула и стала, как необычный призрак светиться вовсю, а потом нервно выпила вина и покраснела. Я также покраснел вместе с ней и ощутил небольшое прикосновение смерти, чтобы побыть немного в мысленной фрустрации и тени своего эго. На меня снизошёл дар первобытной логики движения вперёд и я отогнулся от стула, на котором сидел, чтобы понять, что сам я немного сползаю и дёргаю свою спину очень явно. Этот неловкий жест притянул взгляд дамы и она стала посматривать на меня всё чаще и чаще. Мы уже тогда думали друг о друге, а Луиза видимо спала дома и думала о Перу, куда хотела меня загнать, чтобы смотреть там на мысли нововылупленных крокодилов.

Я встал со стула и решил подойти первым. Ведь я был мужчиной Эдуардом и много видел в жизни, особенно ярко мне запомнились минуты перед победой моей команды по футболу. Я так кричал, что сорвал весь голос и не мог потом говорить несколько недель. Даму звали Софи и её тонкая кожа немного умилила мой взгляд, как будто бы поранила меня изнутри, чтобы напомнить, что я такой же мужчина как и все остальные. Софи была интеллигентной и очень образованной или хотела такой казаться, чтобы не влюбиться в неё не мог никто из мужчин. Когда бы просто взглядом охватил эту спесь синих глаз, и этим воспользовавшись - не увидел бы там осенний бриз английской набережной, которая была видна из окна паба. На этой нотке любви я весь похолодел или скатился немного назад и мы познакомились.

Среди милой беседы и странных вопросов Софи - я узнал, что она была меня моложе на пять лет. Что можно было бы видеть в ней и актрису, и даже врача, но больше всего она очаровала мой интуитивный стыд внутри мужской красоты. Там я нащупал много новых впечатлений, но делиться пока ни с кем не хотел. Ведь мои друзья Джейк и Дональд были очень безнравственными и могли просто меня подставить. Взять и на ровном месте преподнести не ту шутку или ославить меня своей прозорливостью насчёт моей прошлой жизни. Где нельзя составить точный автопортрет, ведь мне всегда тридцать лет и многое ещё впереди ждёт мой недоразвитый мозг, чтобы обдумать эту тщеславную Вселенную вместе с моей нетрезвой головой.