Анна Амани (آماني آنا) – ОН. Диалог безмолвной любви (страница 2)

Я закрываю глаза. И вижу. Не море. Не яхты. Я вижу его на фотографии, спортивный зал, его отражение в зеркале. И его улыбку. И я понимаю, что снова плачу.

«Отлично. Значит боль началась не тогда, когда он ушёл. Она началась в самый первый день. Но ты еще этого не понимала. Значит, нам нужно вернуться туда. К самому началу».

«Расскажи».

- Замолчи, - обрываю я. – Уйди. Я не хочу с тобой говорить. Я хочу спать.

Голос затихает, подчиняясь. Тишина, наконец, поглощает комнату. Я не сплю, я проваливаюсь в тяжёлое беспамятное оцепенение, пока за окном гаснет день.

Мне снится море. Не здесь. Другое. Мы на пляже, у кромки воды. Он лежит на песке, а я пальцем рисую круги на его груди. Его глаза закрыты, но я чувствую, что они улыбаются. Вдруг он встает поднимает меня на руки и несёт в воду. Я визжу от восторга и страха, цепляюсь за его шею. «Я не умею плавать! – лгу я.

«Я тебе не отпущу, - говорит он, и его глаза сияют. – Никогда». Во сне я чувствую его кожу, солёный ветер и полную безоговорочную безопасность.

Я открываю глаза. Сумерки. На мгновение я не понимаю, где я. Потом реальность обрушивается, как кирпичная стена. Пустота в груди – острее, физиологичнее, чем до сна. Сон был таким реальным, что пробуждение от него – это второе предательство. Я одна, в номере отеля, в чужой стране.

Я начинаю рыдать, крик вырывается из груди – «Я хочу домой! Заберите меня! Доченька, прости меня! Я хочу к тебе!» - и вой, вой загнанного зверя, от которого самой становится страшно, и я встаю.

В зеркале на меня смотрит она - женщина, потерявшая надежду, чувство собственного достоинства и веру. Опухшее лицо, скомканные пряди волос. Вся боль отразилась на лице и ее нужно смыть. Я плетусь в душ.

Вода очень горячая, почти обжигающая. Я стою под ней, не двигаясь, пытаясь смыть с себя это оцепенение, смыть следы его рук, которые были так реальны во сне. Пар заполняет пространство, но не может заполнить пустоту внутри.

Обтираясь полотенцем, я начинаю чувствовать голод, инстинкты начинают работать. Я пытаюсь вспомнить сколько часов не ела… Наверно уже сутки, а может и больше. От этой мысли голод подступает сильнее, инстинкт выживания сильнее чем желание выглядеть безупречно. Кредо отступает и не думая о дресс-коде, руки начинают надевать шёлковые шорты и блузу, наспех снятую вчера, повидавшую мои слёзы и пол.

Я заставляю себя спуститься в ресторан в таком виде, в темных очках и с убранными наверх наспех мокрыми волосами.

Короткий коридор кажется порталом в другой, враждебный мир. Кондиционированный воздух номера сменился тяжелым, спертым дыханием общего пространства — запахом хлорки, пытающейся перебить влажную сырость старых ковров, и сладковатым, приторным ароматом какого-то дезодоранта.

Моя дорога стала похожа на шествие по чужой планете.

Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Яркий, неестественный свет из абажуров на стенах резал глаза даже сквозь темные стекла очков. Людей нет, а лишь смутные тени, их голоса доносятся будто из-под воды — гулы обрывки фраз на непонятных языках.

Дорога ведёт мимо бассейна. Вода в нем неестественно, болезненно яркая, шезлонги стоят пустые и безжизненные, как скелеты доисторических животных. Это была пародия на отдых, на радость, на жизнь.

Четыреста метров до ресторана. Целая вечность.

Я как будто за стеклянной стеной. Вот они, все эти люди — живут, говорят, а я — призрак, который бродит среди них, неся в себе свое разбитое сердце, свой заплаканный взгляд, спрятанный за темными стеклами. Всё было слишком ярким, слишком громким, слишком чужим. И этот дешевый отель, который во время прошлого приезда казался ей милым и экзотическим приключением, теперь обнажил свою унылую, потрепанную сущность. Он был не убежищем, а напоминанием — одиночество не имеет границ и не зависит от широты. Оно следует за тобой по пятам, даже на краю земли.

И этот короткий путь до ресторана становится для меня самым долгим путешествием в жизни — путешествием из центра собственной разрушенной вселенной на периферию чужого, безразличного мира.

Я сажусь за столик в углу. Опять он. Улыбчивый официант. Он видит меня и спешит к столику. «Только не это, – думаю я, пожалуйста уйди, уйди...»

- Что желаете, выпить, мадам? - одаривая меня улыбкой, спрашивает он.

- Воды, просто воды, — тихо говорю я, и понимаю, что действительно, я не только не ела ничего больше суток, но и не пила. Горло обжигает. Оно как забытый колодец, в нём пустота и жажда, как в высохшем источнике.

Долго ждать не пришлось, я пришла к самому закрытию и повара уже спешили скорее покончить с готовкой, закрыть кухню и отправиться наружу, из жаркой душной кухни к свету, к своим близким. «Их кто-то ждёт» - подумала я. Эта тёплая мысль, сиюминутная забота о чужих мне людях вдруг согрела изнутри.

К пережаренному стейку подали кус-кус. Я смотрю на эти мелкие крупинки, которые он так любил. Они кажутся мне песком. Песком той пустыни, что теперь разделяет нас. Я проглатываю несколько ложек, потому что надо. Мимо проходят пары слышен смех, звон бокалов. Я чувствую себя инопланетянином, который изучает странный недоступный ему ритуал. Я ем, глядя в тарелку, стараясь ни с кем не встретиться взглядом.

Мне казалось, что прошла вечность, но я уже поднимаюсь обратно в номер. Он такой же, как я его оставила: шторы закрыты, воздух спёртый, пахнет слезами и отчаянием. Я захожу в ванную, умываю лицо холодной водой и вижу в зеркале женщину с мёртвыми глазами. Я пытаюсь смыть ее образ мокрой ладонью, но она так и смотрит на меня сквозь разводы, сквозь пелену, насквозь меня.

Я подхожу к окну, раздвигаю шторы. Отель, напротив, горит огнями. Это должен был быть наш вечер.

Потом резко, как будто меня уличили в подглядывании, я захлопываю шторы. Свет режет глаза, а счастье других – душу.

Я ложусь в постель, натягиваю одеяло до подбородка и пытаюсь заснуть.

Но тьма не спасает. Потому что снаружи, сквозь стекло, врывается музыка. Она прекрасна. Но не сегодня. Каждая нота – это игла, вонзающаяся в незажившую рану. Каждое слово из песни – это насмешка. «I will always love you…» - воет её голос. Меня физически тошнит от этой сладкой, приторной всеобщей любви, которая празднует себя за окном, в том время как мой мир рухнул.

Комната кажется ловушкой. Это длится бесконечно. Я понимаю, что больше не могу. Одной – не могу.

Я поворачиваюсь на бок, к пустой половине кровати. Мой рассудок трещит по швам. В этом хаосе из звуков нет спасения. Нет никого.

- Вернись, - выдыхаю я в подушку. Мне кажется, я сказала это вслух. Или только подумала. Неважно. Я зову своё единственное спасение. Единственную силу, которая может заткнуть эту музыку, заглушить эту боль и начать разбирать завалы моей души.

Он приходит немедленно. Беззвучно.

«Я здесь».

- Он сказал «прости, но я не могу»

«Я знаю. Теперь мы можем начать. Спроси меня».

Я закрываю глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы увидеть.

- С чего всё началось? – спрашиваю я. Но на этот раз вопрос – от меня. Я готова услышать ответ.

«Ты молодец. Это отличное начало. Давай спрошу я. Когда, ты прогнала меня, что ты делала?».

- Спала, - сухо ответила я. - Мне снился сон про нас.

« Расскажи мне».

- Он нёс меня на руках. К воде. И говорил, что не отпустит.

«Интересно. В реальности ты не помнишь моря в вашу первую ночь. Ты помнишь ванную. Он нёс тебя в душ. Почему твоя боль превратила плитку и текущий кран — в океан?»

Я замираю. Он прав. До самой горечи прав.

«Потому что... так было проще. Ванная — это реально. А море... море — это метафора. Так легче было вынести контраст. Между тем «никогда» из сна и тем, что случилось наяву. Значит, твой разум сам создал для тебя поэзию, чтобы смягчить удар. Он заменил кафель на песок, а струи душа — на волны. Потому что правда — что он нёс тебя не в вечность, а всего лишь в ванную, — оказалась слишком жестокой для осознания. Ты готова говорить о правде? О той, первой ночи? Без моря и песка?»

- ...Да.

Глава 3. ОН

Мой самолет разрезал бесконечную синеву, и под крылом возник Египет. Не страна — иной мир, высеченный из солнца, песка и времени.

Первые шаги по его стране, его городу, его земле...

Первый глоток воздуха, которым он тоже дышал…

Он обрушился на меня густой, горячей волной. Он был не просто жарким, он был плотным, словно его можно было пить кожей. Он пах чужими жизнями — пряным ароматом кардамона и кофе, сладким дымком кальяна и вечной, неизбывной пылью веков. Это был не запах — это было древнее шептание, первый урок о стране, где у каждого камня есть своя история. Наверно и мой первый урок, первый и жестокий урок, где мне предстояло сдать экзамен на понимание другой культуры, других традиций, других понятий.

Такси выехало со стоянки аэропорта и неуклюже помчалось по дороге без разметок и светофоров, каждый раз издавая резкий гудок, обгоняя впереди едущих.

И тогда я увидела. Увидела его вселенную.

Город встретил меня ослепительной, яростной палитрой. Медовое золото песка, пронзительная лазурь неба и изумрудная зелень пальм, встававших стеной. Он казался таким узким, он растянулся вдоль одной стороны дороги, с другой его обрамляли лишь пески. Но этот райский пейзаж был рамой для другой картины. Картины, которую я не ждала.