Анна Амани (آماني آنا) – ОН. Диалог безмолвной любви (страница 3)
Мусор. Он был повсюду. Простирался по всей видимой глазу поверхности, цеплялся за колючие кусты, кружился в пыльных вихрях. Словно земля сама не могла вместить всю эту жизнь и отторгала её излишки.
«Мусор», - отозвалось в моём сознании. Или я говорила вслух? Нет, это был голос водителя. Он что-то рассказывал, жестами показывая то влево, то вправо и видимо пытался объяснить или оправдать это нашествие нечистот, но я не слушала. Я была поглощена этим хаосом, который обретал форму.
Мне всегда казалось, что восточные города, города с арабской культурой похожи, с одинокими безликими домами, узкими улочками, цветными базарами. Но это был другой город, ни на что не похожий. Все дома были разные и стояли хаотично, вперемешку с брошенными стройками и не впопад высаженными деревьями. Взрослые и дети, идущие по узким и разбитым тротуарам, казалось, не замечали этого. Всё было сумбурно, но в этом было что-то особенное, не пугало, не манило. Это было его. Его стихия. Его древний, не поддающийся моему пониманию порядок, скрытый в самом сердце беспорядка.
Мы въехали на центральную улицу города, и хаос зазвучал в полную силу. Машины тут не ехали — они участвовали в гигантском, хаотичном танце, где правила — лишь интуиция и громкий, но незлой клаксон. И я почувствовала это сразу - в стуке собственного сердца. Этот ритм был ему знаком. Он был его музыкой.
Такси выплюнуло меня у входа в отель, и я впервые ступила на улицу Шератон. Еще не было и 9 утра, портье был услужлив и рад новое гостье, но как бы извиняясь объяснил, что номер для меня еще не готов. Я улыбнулась. Ресепшн был пустой, хотя и манил прохладой кондиционеров, я решила оставить там свой чемодан и прогуляться.
Я просто шла. Хургада накрыла меня с головой. Не та, курортная, из рекламных проспектов, а настоящая — живая, шумная, дышащая. Этот двадцатиминутный путь до мечети стал моим первым настоящим погружением в его мир.
Воздух звенел от бесконечных гудков такси, выкриков торговцев, гула мопедов и приторно-сладкого запаха жареных орехов. Солнце пекло немилосердно, выжигая все цвета, кроме самых яростных — ультрамарина неба, охры стен и кислотной зелени редких пальм. Я шла, как по дну шумного, разноцветного моря, и этот хаос был настолько оглушительным, что я почти перестала думать. Просто шла, поддаваясь его течению.
И вот, за очередным поворотом, шум внезапно стих. Словно кто-то выключил звук.
Я остановилась на пороге тишины.
Передо мной, сияя в солнце ослепительной белизной, стояла мечеть Аль-Мина. Её минареты, стройные и острые, словно карандаши, упирались в бездонную синеву, рисуя на ней совершенные линии. Небольшие купола, похожие на перевернутые чаши, выглядели одновременно монументально и изящно. Это была не просто постройка, а воплощение идеи — идеи гармонии, порядка и покоя, вознесенной к небу.
Я читала о городе перед поездкой и информация обо одной из самых больших мечетей, построенной из единой глыбы белого мрамора попадалась мне. Я запомнила, что она была построена в честь местного проповедника, жившего около шестиста лет назад. Она лишь выглядела древней, на самом деле была подарком нового тысячелетия городу. Людей вокруг не было, я подумала, что в этот час внутри не будет большого количества верующих и мне нельзя упустить эту возможность зайти, чтобы познакомиться.
- Подойди, - услышала я. Подойди сюда. Тебе нельзя туда.
Я обернулась. У входа слева стояла женщина в абайе.
- Ты первый раз идешь в мечеть? – спросила она, мягким голосом.
- Да, - неуклюже, еле слышно прошептала я.
Она протянула мне длинное, свободное платье и платок. Это была не просто ткань – это был ритуал. Я надела его, и тяжелая, прохладная материя мягко упала до самых пят, скрыв каждую линию моего тела. Затем платок. Шелковая изнанка коснулась шеи, а когда я укрыла волосы, мир вдруг изменился.
Это было не удушение, а…объятие. Обволакивающее, защищающее. Шум улицы остался снаружи, а внутри этого облачения воцарилась своя, интимная тишина. В этот одеянии не было «меня» - той, что бежит, торопится, борется. Было лишь спокойное, покорное существо, готовое к диалогу с вечностью. И в этой покорности была не рабская покорность, а достоинство. Достоинство женщины, чья красота и сила становятся тайной, сокровищем, которое не выставляют напоказ, а берегут для того, кто достоин увидеть.
Я скинула обувь на пороге, и мои босые ноги ступили на прохладный, пушистый ковер. Тут меня накрыло.
Тишина.
Не та, что от отсутствия звука, а та, что от его наполненности. Она была густой, звучной, как горный хрусталь. Она впитывала в себя всё: шорох моих шагов, далекий детский плач, и пение муэдзина, которое лилось из динамиков не громким призывом, а тихой, задумчивой мелодией. Голос чтеца Корана плыл под сводами, обволакивая душу, как теплая вода. Он был печальным и радостным одновременно, повествуя о чем-то вечном, что было гораздо важнее моей маленькой, земной тоски.
Пока я шла по ковру платье шелестело вокруг моих ног. Я впервые прикоснулась к его реальности. К миру, где он рос, к правилам, которые формировали его, мужчину. И вместо отторжения я почувствовала уют. Будто часть его души, невысказанная и сокровенная, еще не знакомая мне, наконец-то обрела форму и укрыла меня от всего чужого.
Я села в углу, прислонившись к прохладной стене, и впервые за долгое время почувствовала, как узлы внутри начинают медленно, по одному, развязываться. Мне не нужно было знать слов. Мне не нужно было верить в их Бога. Здесь, в этой ослепительной тишине, я ощутила абсолютную, смиренную связь с чем-то бесконечно большим. Здесь был покой.
«Ты плачешь?»
…
«Ты плачешь?»
- Я вспомнила, - вытирая слёзы, прошептала я.
«Что именно? Как оказалась там, одна?»
- Мне нужно было уехать – ответила я. Я задыхалась.
«От чего?»
- От самой себя. Моя голова никогда не была пустой. Иногда мне казалось, что ее разорвёт от интенсивного круговорота мыслей, задач, планов. Я устала тянуть всё одна.
«Ты говорила об этом? Просила помощи?»
- Наверное. А может, и нет. Мне казалось, все и так видят. Но с той стороны доносилась лишь тишина.
«И что ты сделала?»
- Я проснулась, и забронировала билеты.
«Смелое решение. Стало легче?»
- Нет.
И я зарыдала.
Он ждал минуту. Может две.
«Дыши. Помнишь, как тогда. Дыши».
«Давай вместе. На раз-два-три – медленный вдох. Новая жизнь входит в тебя. На три-два-один – медленный выдох. Отпускаешь всё, что скопилось внутри».
«Раз-два-три».
Дышу. Я дышу.
«Молодец, так и дыши. Это твой якорь. Когда боль накрывает с головой, а печаль и омут воспоминаний затягивает, вызывая желание плакать, хватайся за него».
«Ты надеялась, что побег принесёт покой. Ты заслужила этот покой».
- Я думала, да. Но столкнулась со стеной. Высокой, гладкой, холодной. За ней не было злобы, но полное ледяное непонимание, оттуда не последовало вопросов – лишь молчание, о которое все мои слова разбивались как стеклянные шарики.
«Но ты уехала. Сквозь стену. Сама».
«Раз-два-три…»
Слёзы отступили.
«Продолжай».
Я подняла голову и стала рассматривать внутреннее убранство мечети. Под куполом, уходящим ввысь на двадцать пять метров, висели тяжелые сверкающие хрусталём люстры, отбрасывая на стены радужные блики. Высокие своды уносили взгляд вверх, к узким окнам, сквозь которые струился пыльный, золотой свет, ложившийся на пол причудливыми арабскими вязеями. Воздух пах старыми книгами, чистотой и покоем. Мне не нужно было знать их молитв. Мне не нужно было верить в их Бога. Здесь, в этой ослепительной тишине, я ощутила то, что, должно быть, чувствовал и он, — абсолютную, смиренную связь с чем-то бесконечно большим. Здесь его учили, что истинная сила — в покорности, а истинный мир — не вовне, а внутри, в душе, обращенной к Богу.
В лучах этого пыльного золотого света, я впервые, сама того не зная, поняла его. Поняла ту тишину, что он носил в себе. Ту покорность судьбе, с которой он принимал решения. Ту стену, отделявшую его внутренний, истинный мир от внешнего. Ту страсть, которую он так тщательно скрывал.
Нужно было уходить. Я медленно поднялась с пола и пошла к выходу. Та же египтянка у входа с добрым лицом, помогла мне снять облачение и проводила улыбкой.
Я вышла из мечети с миром в душе, с солёными слезами на щеках, еще не зная, что только что прочла первую страницу его жизни. Страницу, написанную не им, а солнцем, песком и молчанием Бога. Пройдя сквозь переулок, я оказалась рядом с портом. За его изящной оградой вдалеке покачивались на бирюзовой воде десятки белых яхт. Они были так прекрасны в своем геометрическом совершенстве, похожие на застывшие аккорды некой неземной музыки. Что-то внутри дрогнуло и потянуло меня к этим воротам, за которыми пахло морем, свободой и дорогой красотой.
Я сделала шаг. И затем — остановилась.
«Нет», —сказал во мне тихий, но неоспоримый голос. — Не сейчас.
Это было не решение, а повиновение. Поворот на пятках был самым нелогичным и самым правильным поступком в моей жизни. Я ушла прочь, по спине меня ползло странное ощущение — будто я только что отвернулась от собственной судьбы, чтобы дать ей время созреть в тишине.
Я уходила, не зная, что всего в сотне метров от меня, он, облокотившись на поручни одной из тех белоснежных яхт, смотрел в ту же самую воду. В его руках была дорогая камера, готовая ловить мгновения, его взгляд, привыкший искать красоту в подводном царстве, скользил по глади залива и еще не видел меня. Он был в своей стихии, среди блеска и роскоши, но в тот миг его душа, как и моя, витала где-то между небом и водой, в ожидании.