Анна Александрова – ABRACADABRA. Или основано на реальных событиях (страница 3)
— Да нет же, так и было! — смеялся сэр Бендж, поднимаясь с кресла и направляясь к стеллажу с книгами. — Мы с Они, вы знаете ее как Оливию, соединились потом по местным законам. Женщины в вашем мире бесправны, без мужчины ей не давали выехать в Египет. Однако… Они оказалась сильнее всех, сильнее даже великого когда-то жреца и его завистливого брата. Она смогла вернуться в телесную оболочку, вытеснив душу смертной. Даже не выезжая из страны, сумела все-таки разыскать меня. И оживить. Заклинание смены души в ее устах работает исправно.
Он надавил на стеллаж, и тот отъехал в сторону. За ним открылся вход и лестница в подвал.
— Идемте, покажу, — Бендж поманил молодую пару рукой и сам уже спускался.
Уинстоны неуверенно переглянулись, но послушно последовали за стариком. В потайной комнате, куда привели ступени, горели масляные лампады, стены были расписаны египетскими иероглифами, в нишах блестели золотые статуэтки и серебряные сосуды. В центре комнаты, отбрасывая неровные тени на все четыре стены, стоял квадратный мраморный стол. На нем развернуты были два пергаментных свитка.
— Вот они… книги смерти. Выход на свет жизни. Но, как понимаете, нужны еще и новые тела. Желательно молодые и красивые. — Ласково произнес старик и вдруг крикнул голосом сильным и страшным. — Аль шах ран по шуит те! Они, мы готовы!
В комнату вошла леди Оливия, в руке она сжимала амулет из красного сердолика.
История 2. Пляска святого Витта
14 июля 1518 года, в день чествования святого Витта в городе Страсбурге, одна из прихожанок начала танцевать прямо во время праздничной службы. Она дергалась, прыгала, билась в танцевальных конвульсиях. Думаете, ее остановили? Нет. К пляске присоединилась еще одна женщина. И еще. И еще. Вскоре морок объял всю толпу и народ плясал, как сумасшедший, — до упаду, до обмороков, до смерти.
Такие танцевальные безумства случались в народе и до и после того дня. Иногда целый город или деревня приходили в неконтролируемый экстаз, не в силах остановиться. И это не фильм ужасов, а задокументированная история.
Почему? Что это было за явление? Сейчас его называют «Хорея» или «Пляска святого Витта», ранее употреблялось название «Танцевальная чума». Считается, что это неврологическое заболевание, острая ревматическая лихорадка, вызванная рядом причин.
В наше время таких массовых явлений не происходит, но встречаются единичные случаи.
Пик «плясок» выпал на XIV–XVII века и только в Центральной Европе. Историки и медики выдвигают две версии, а третья от народа.
Первая — массовый психоз на фоне острого голода и постоянного стресса, вызванного тяжелыми жизненными условиями и жесткими церковными ограничениями. Часто такое происходило в женских монастырях. У людей срывало крышу?
Вторая — отравление спорыньей (грибок в колосьях ржи) или пыльцой какого-то растения, которое не дожило до наших дней. Но задокументированные случаи приходятся на разное время года, поэтому трудно привязать их к цветению.
Третья версия — происки дьявола — ничего общего с наукой не имеет, но в то время была самой популярной, конечно же.
Темное средневековье, идет охота на ведьм, церковь подавляет волю человека, а тут такое безобразие — люди хохочут и танцуют свои бесовские пляски. Сжечь?
Удивительно, но нет. В большинстве случаев больных «танцевальной чумой» городские власти пытались спасти. С ними работали медики, их отводили в безопасные места (запирали в церкви). А потом, конечно же, молились во исцеление.
Так что бы это могло быть такое?
Халдей
Было ясное утро седьмого дня месяца июля 1518 года от Рождества Христова. Солнце уже выкатилось на небесный купол, и коротенькие тени не давали укрытия праздным горожанам, вышедшим с воскресной службы.
Однако уходить по домам люд не торопился, толпясь на центральной площади у разноцветной повозки. В кои-то веки в их городишко приехал настоящий халдей6!
Повозка была огромной и удивительной, уже одним своим видом вызывала она щекочущий трепет и любопытство. Покрытая сшитыми вразнобой цветными кусками, среди коих встречались и нежный шелк, и грубая рогожка, и усыпанный геральдическими лилиями батист, она притягивала к себе женщин всех возрастов и статусов, жаждущих посмотреть и пощупать диковинные ткани.
Две упитанные, холеные лошадки были выпряжены уже из повозки и стояли поодаль. Нетерпеливо перебирали они мохнатыми ногами, ожидая пока хозяйский помогайка напоит и накормит их. Здесь уже мужчины столпились, оценивая сильный круп пегой кобылки и широкую мощную грудь черной. Такие тяглые по двадцати дукатов будут… знать, хороший халдей, ведающий в своем деле.
Толпа собиралась потихонечку, перетекая из церкви к повозке, выстраиваясь в полукруг под набирающим силу июльским солнцем. Но сам хозяин странствующего цирка не торопился являться на публику, и только немой мальчишка в зеленой суконной котте7 суетился вокруг, то поднося испить лошадям, то подпирая колеса камнями для большей устойчивости.
Наконец, лоскутный полог дрогнул и сдвинулся в сторону, из темной щели показалось сморщенное, как прошлогоднее яблоко, лицо, обрамленное седыми патлами. Один глаз на этом высохшем лике был широко открыт и жадно осматривал толпу, второй — лениво прищурен. Старик бросил недовольный взгляд на небо и, словно обжегшись о его яркий свет, ретировался обратно, в глубь повозки.
Толпа притихла, и, может, только потому все, даже стоящие поодаль, у церкви, услышали ворчание старого халдея:
— Представление на закате, раньше не ждите.
Народ разочарованно вздохнул и, кто группками, кто поодиночке, потек от центральной площади муравьиными цепочками. Не больше дюжины (замешкавшихся случайно или специально) человек остались, когда уже из-за опущенного полога повозки прозвучало тихое:
— А кому очень надобно, по одному с оборотной стороны.
Марте Троффельберг было надобно. Очень надобно. Марта была влюблена.
Не отличающуюся особой красотой девицу, пекарскую дочку уж двадцати пяти лет от роду, угораздило влюбиться в городского кузнеца. Благо тот был вдовцом и потому свободен, но все-таки на Марту не зарился, и все ее ухищрения, ужимки и воскресные даренные ему пироги оставлял без внимания. Нет, пироги-то он брал, да с ними и шел напрямки к соседке Анне.
Извелась Марта, измучилась, иссохла по кузнецу и соперницу даже извести хотела, да Бог отвел, не хватило духу… И вот халдей… Вдруг поможет? Говорят, они ворожбу умеют и зелья разные. Да пусть хоть судьбу расскажет — ждать ли ей… кузнеца… или на кого другого взор обернуть?
Потому крутилась Марта вблизи повозки — то за церковь зайдет, то в церковь, то выйдет на площадь, а к ведуну все никак не заглядывает. Страшно. Да и люди что подумают, коли увидят? Так и мучилась Марта нерешительностью, пока к ней мальчишка немой, халдейский помогайка, не подошел. Подошел, поманил за собой. И, равнодушно пожимая плечами, а сама втихаря ликуя, Марта последовала за ним в повозку.
С обратной стороны, скрытой от площади, полог повозки был подвязан, но треугольник входа все же завешивала невесомая мелкосетчатая ткань, охраняющая, вероятно, от мух и оводов. К зияющей темноте приставлена была лестница. А из самой повозки доносились монотонные скребущие звуки, пробирающие до костей.
Марта остановилась, сомнения объяли ее душу, она подняла голову, заозиралась. Но с этой стороны не видно было ни площади, ни церкви, и потому не с кем переглянутся, не у кого спросить. Только немой дурачок мычал невразумительно под боком и кивал головой, глупо улыбаясь. И Марта решилась, поднялась по ступенькам, сдвинула в сторону воздушную ткань и вошла в повозку. Все здесь было чудно́, но вовсе не страшно.
Первое, что ощутила Марта и чему несказанно удивилась, — прохлада. В повозке было свежо, как в октябре на речке, в то время как за ее пределами полыхал зноем июль и все живые существа плавились на изнуряющем солнце. Но здесь, повторимся, было прохладно, Марта даже озябла по-первости и потому обхватила себя руками.
Сама повозка изнутри казалась больше, чем снаружи. Марта стояла в полный рост и вряд ли бы достала до полога, подними она руку. Так же и в стороны — от стенки до стенки вмещалось не меньше семи пье8. В таких просторах неудивительно, что не сразу заметила она халдея, притаившегося в углу.
Он сидел, сгорбившись, и строгал чурбачок. Именно эти скрежещущие звуки штихеля по дереву так напугали ее снаружи. Но здесь страх развеялся, включилось женское любопытство. Заметила она у ног старика корзину с искусно вырезанными болванками кукольных голов: носы, глаза, рты — все как настоящее. С другой стороны от кукольника лежали прямо на полу уже готовые изделия: к болванкам были приклеены волосы и тряпичные тельца, одетые в мужские и женские платья. Эти куклы казались потрепанными, а некоторые так совсем были поломаны.
— Вот, новые мастерю. Для представления, — произнес старик, проследив за ее любопытным взглядом. — Поможешь?
— Я? — удивилась было Марта, но отказать не успела — старик кинул ей в руки только что законченную болванку, и Марта инстинктивно поймала ее.
— Краски, — кивнул халдей на маленький столик с тюбиками и кисточками на нем. — Садись, рассказывай.