Анна Ахматова – День поэзии. Ленинград. 1967 (страница 74)

Безразличный, инертный камень уступает насилию:

Я, сломанный, другим ломаю кости. И дни меня боятся, потому что застенки воздвигают из меня... ...Я — кладбище свободы и убийца, и утро убегает от меня.

Так пассивная масса становится орудием активного насилия и предательства. В романтических стихах Станишича предательство не может остаться безнаказанным. Отмщение приходит прежде всего изнутри. От осознания причиненного зла.

Когда б со дна убитые восстали и мертвые подняли б кверху руки, — на мне бы вырос белый лес костей и каждая волна могилой стала б, — остались только б проволока, море и я — преступник... ...Я одинок.                  Мне нет покоя, Вечность! На мне гудят безумия шаги.

Борьба в оккупированном врагом тылу в моральном отношении сложнее, чем на фронте. В странах Европы, где фашистским войскам активно помогали их местные единомышленники и беспринципные трусы, борьба с коллаборационизмом была не менее важна, чем борьба с оккупантами. Проблемы гражданского мужества, нравственной цельности, моральной чистоплотности стояли особенно остро. Поэзия Сопротивления — поэзия максималистская. Предательство и пассивное малодушие равны для нее. Тот, кто осмеливается усомниться в торжестве справедливости, — уже достоин позора.

Стихам Иоле Станишича этот нравственный максимализм свойствен в высшей степени.

При чтении книги бросается в глаза одно знаменательное совпадение. Вот стихотворение «Развяжите мне глаза» — монолог казненного. Вот «Песня погибших» — она начинается фразой: «Мы погибли». Сразу вспоминается Твардовский: «Я погиб подо Ржевом...»; Мандельштам: «Да, я лежу в земле, губами шевеля...»; Слуцкий: «В пяти соседних странах зарыты наши трупы...» Это не случайные совпадения. И не заимствование приема. В переломные, роковые минуты истории, когда лучшие гибнут первыми, поэтам свойственно отождествлять себя с погибшими. Ибо поэзия — совесть мира. И смерть погибших — на совести поэтов. Погибшие гибелью доказали свою честность. Они могут судить живых. Живые нуждаются в их поддержке. Сверяют по ним свои действия.

Но если мертвые молчать не в силах — Живым молчанье незачем хранить, —

говорит Элюар.

Станишич вторит ему в стихотворении «Голос убитых»:

Слушайте ж голос из тьмы погребенья... Там, наверху, погребают Свободу,— ищет убийца признания, лавров почета.

Если говорить о лирическом герое книги Станишича, то можно сказать, что герой этот — поэтическая эмоция, романтическое переживание действительности. Это определяет и стилистические особенности книги — непрерывно нагнетаемую метафоричность, напряженность голосовых связок стиха.

Для стихов Станишича характерен перенос с себя на природу. Поэт перепоручает свои функции оратора — «Вопли камня», «Монолог явора», «Волны стонут», «Память лимонных деревьев». Для Станишича этот прием плодотворен. Он дает возможность еще больше расширить эмоциональные возможности стиха. Дает возможность обобщений. Природа в стихах Станишича эквивалентна романтическому сознанию поэта. Пользуясь традиционными фольклорно-романтическими образами, Станишич, благодаря особенностям своей этической программы, переосмысляет их. Испокон веку ворон в романтической поэзии играл вполне однозначную роль — он олицетворял зловещие силы, являлся провозвестником смерти. У Станишича сложнее: ворон пресыщен злом, он расклевывает нож, который поил его кровью, ему опротивела его извечная роль, природа не приемлет больше зла. Павшие борцы становятся как бы частью ее:

Давным-давно он принял честный бой. Нет для него ни голода, ни страха: он наскочил на пулю головой, и в черепе теперь гнездится птаха. Течет луна по листьям медуниц, птенцы угомонились понемногу. И смотрят из расширенных глазниц таинственные звезды на дорогу.

В стихотворении Станишича нет четко обозначенных персонажей: стихи представляют собой сгусток эмоций, облеченных в жестокие, отвлеченно романтические образы:

За ночь одну покрывает здесь волосы иней. И самому палачу не хватает дыханья. Яма страданий здесь глубже пучины холодной                                                            и синей. Кажется пролитой кровью закатов пыланье. Ночь в кровавой рубашке приходит к рассвету                                                           и стонет. Ужас яму копал в этом гибельном месте. День окровавленный череп приподнял здесь                                                           на ладони.

Если взять это стихотворение изолированно от других, то будет непонятно, о ком идет речь. Кто палачи, кто жертвы? Непонятность эта возникает оттого, что информация о событиях в стихотворении заменяется информацией о чувствах, вызванных событиями. Движение сюжета полностью заменяется нарастанием эмоционального и метафорического напряжения. Стихи Станишича приобретают полный смысл и звучание только в общей системе цикла, книги.

Книга Станишича по основной своей тенденции жестокая, но справедливая книга. Когда-то рыцарь-поэт Ульрих фон Гуттен восклицал: «Приди, благородная свобода!» В стихах Станишича мне слышится тот же призыв.

ГЛЕБ ПАГИРЕВ

ЗИМНЕЕ

Зима нашла меня в вагоне, настигла в поезде, в пути — на предпоследнем перегоне, у Малой Вишеры почти. Вдруг побелели будки, елки, платформы, мостики, дома. И обитатель нижней полки вздохнул раздумчиво: «Зима». Зима, зима! В снегу порожки; в платке девчонка-егоза; мальчишка, запертый в сторожке, глядит в окно во все глаза. Глядит, и все ему в новинку, ему бы за дверь убежать,