Анита Вихрева – Я хочу тебя (страница 1)
Я хочу тебя
Глава 1. Пахнет дешёвым кофе и чужим успехом
Ничто так не отрезвляет, как запах дешёвого растворимого кофе «три в одном» в пластиковом стаканчике аэропорта Пулково в четыре утра. Особенно когда ты знаешь, что этот коричневый бурда — последнее, что связывает тебя с прошлой жизнью.
Я, Стася Зацепина, двадцати шести лет от роду, с дипломом философского факультета в рюкзаке и пустым кошельком, стояла у грязного окна и смотрела, как дождь размазывает по бетону огни взлётной полосы. Мой рейс объявили. Рейс в ад. Хотя на табло горело обнадеживающее: «Анталия. Вылет по расписанию».
Расписание у меня было свое. И оно было дьявольски простым.
Пункт первый: забыть, как меня зовут. Теперь я не Анастасия, которой коллекторы бывшего парня Жорика переломали бы ноги за его карточный долг. Теперь я Стася. Просто Стася. Девочка без прошлого.
Пункт второй: влюбить в себя мужчину по имени Аристарх Борисович Вольф. Для своих — Давид. Царь зверей в человеческом обличье. Он трахает всё, что движется, и покупает всё, что стоит на месте. Его империя на этом турецком берегу стоит миллионы. Миллионы, которые, по мнению моего «работодателя», принадлежат ему по праву.
Пункт третий (самый приятный): выпотрошить ублюдка, забрать компромат и исчезнуть. Раствориться в ультрафиолете, оставив его с носом и спущенными штанами.
Звучит как план, да?
В кармане моих потертых джинсов, купленных в секонд-хенде на Разъезжей, завибрировал древний кнопочный телефон. Последнее сообщение от Семёныча, моего «крестного отца в законе»:
Я хмыкнула так громко, что парень в очереди на посадку (весь в спортивном, пахнущий дорогим гелем для душа) обернулся и скользнул по мне взглядом. Оценил дешевую футболку, отсутствие макияжа, мои черные волосы, собранные в хвост на затылке, который выглядел так, будто меня им таскали по углам. Впрочем, так и было. Буквально вчера, когда хозяйка квартиры орала мне в лицо, что вышвырнет мои книги на помойку, если я не заплачу за два месяца.
— Что, красавица, на курорт? — парень подмигнул, сверкнув идеально белыми винирами. — Расслабляться? Купальник взяла?
— Взяла, — я улыбнулась ему, чувствуя во рту вкус крови от прикушенной щеки. — И лопату.
Он не понял юмора. Богатые вообще редко понимают юмор. Им кажется, что шутка — это когда ты упал лицом в торт. А когда ты говоришь метафорами и цитируешь Платона, они лезут гуглить цену на твою сумочку.
Я прошла в салон самолета, села в хвосте у иллюминатора и закрыла глаза, готовясь к взлету. Физически я еще была в Питере, в этом вечном сером мареве. Но ментально я уже стояла под палящим солнцем, босая, на горячем песке. Я представляла, как моя кожа перестанет быть цвета снятого молока и станет цвета карамели.
Я мечтала о жаре. О тепле, которого у меня никогда не было. Моя мать работала на трёх работах, чтобы я могла читать философские трактаты, пока другие девочки ходили на свидания. Мама умерла три года назад, оставив мне долги по ипотеке и чувство вселенской несправедливости. Я ненавидела холод. Я ненавидела отсутствие денег. Я ненавидела свою жизнь.
И поэтому я летела мстить. Мстить не столько Давиду (которого никогда не видела), сколько всей этой системе, где такие, как я, подтирают задницы таким, как он.
Самолет дернулся, и желудок провалился куда-то в пятки. Через четыре часа я приземлюсь в мире, где солнце светит всем, но согревает только тех, у кого есть шезлонг с подогревом.
Я заснула. Мне снилось, что я иду по пляжу, а на мне платье, которое весит больше, чем моя жизнь. И рядом нет никого, только огромное, безжалостное, слепящее солнце.
Глава 2. Босиком в луже у рая
Курорт встретил меня не запахом моря, а ударом жаркого воздуха в лицо, когда автоматические двери аэропорта разъехались в стороны. Я зажмурилась, как крот, вылезший из норы. Господи, как же здесь пахло! Не так, как в Питере — выхлопными газами и сыростью подворотен. Здесь пахло разогретым асфальтом, какими-то сладкими цветами, таксистским одеколоном и, кажется, чьим-то дорогим парфюмом, который просочился даже сквозь толпу встречающих.
Я ступила на эту землю, чувствуя, как мои старые кеды «Конверс» сразу стали неуместными. Они были слишком серыми для этого мира, где всё сверкало: от мраморного пола в зоне прилета до белоснежных улыбок хостес, встречающих гостей с табличками. Таблички были с фамилиями. Смешными, важными, двойными. «Мистер и Миссис Ротшильд». «Господин Шматко». «Семья Тополь».
Я вцепилась в лямку рюкзака и огляделась. Мой автобус до отеля должен был быть самым дешевым. Семёныч расщедрился ровно на тот минимум, чтобы я не умерла от голода. Апартаменты на окраине, в трех километрах от линии моря. Зато с видом на помойку. Но мне ли привыкать к помойкам? Я на них выросла.
Пока я плелась к остановке, обливаясь потом в своей джинсовке (дура, надо было переодеться в туалете!), я разглядывала их. Женщин, ради которых, казалось, этот город и был построен. Они выпархивали из такси, как бабочки из коконов. Загорелые, лоснящиеся, с волосами, которые лежали так идеально, будто их укладывал личный бог. На них были шляпы, которые стоили больше, чем моя месячная аренда квартиры. Их мужчины — все как на подбор в льняных рубашках и с часами, которые поблескивали даже в тени. Они не шли, они шествовали.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня закипает старая добрая ненависть. Не та, истеричная, от которой хочется плакать. А та, холодная, философская, которую я взращивала годами. Они все были мне отвратительны своей ленивой грацией, своей уверенностью в том, что воздух, которым они дышат, вкуснее моего.
И всё же где-то глубоко, под слоем цинизма, шевелилось другое чувство. Голод. Я тоже хотела так пахнуть. Я хотела, чтобы мои волосы блестели на солнце, а не висели тусклыми патлами. Я хотела провести рукой по бедру, чувствуя не дешевый хлопок, а скользящий шёлк.
Автобус был старым и дребезжащим. Я села у окна и прижалась лбом к стеклу. Мы поехали. За окном проплывали пальмы, белые оштукатуренные заборы и вывески с ценами на аренду яхт. Цифры были с таким количеством нулей, что у меня зарябило в глазах.
Мой отель (назвать это гест-хаусом было бы комплиментом) стоял в переулке, где пахло жареной рыбой и какой-то гнилью. Администратор, толстый турок с золотой цепью на волосатой груди, долго проверял мой паспорт.
— Мадам, одна? — он ухмыльнулся, показав золотой зуб. — Скучно. Нужен компаньон? У меня есть брат.
— У меня есть топор и заступ, — отрезала я, забирая ключ. — Но если брат не боится, тащите.
Он не понял юмора. Как и тот парень в аэропорту. Список людей, не понимающих сарказм, пополнился.
Номер был именно таким, как я ожидала: обшарпанные обои, запах хлорки, пытающейся перебить запах сырости, и кровать, которая скрипела от одного моего взгляда. Я бросила рюкзак на пол и подошла к окну. Из него открывался вид на стену соседнего дома, на которой висел кондиционер. Он гудел, как взлетающий боинг, и капал ржавой водой прямо на крошечный балкон.
И вот тут, стоя посреди этой убогости, я впервые засмеялась. Громко, в голос. Потому что контраст был слишком абсурдным. Я прилетела уничтожать миллиардера, а живу в дыре, где туалетная бумага напоминает наждачку.
Я быстро разделась догола. Было плевать на жару. Я хотела смыть с себя Питер, самолёт, липкий пот и чужой взгляд администратора. Вода в душе была еле тёплой, а напор таким слабым, что мыло смывалось минут десять. Но я стояла и терла себя мочалкой до красноты, до скрипа, представляя, что сдираю старую кожу.
Потом я встала перед мутным зеркалом и долго на себя смотрела. Худая. Бледная. Ключицы торчат, как у голодного воробья. Под глазами синяки от недосыпа и постоянного стресса. Грудь второго размера, не успевшая обвиснуть только потому, что мне двадцать шесть и я никогда не рожала. Живот впалый, с полоской тёмных волос от пупка вниз.
«И на это ты планируешь поймать мужика, который трахает моделей?» — спросила я своё отражение.
«Заткнись, — ответило оно мне. — Трахают не за сиськи. Трахают за мозги. А у тебя их хватит, чтобы взорвать его череп изнутри».
Я достала из рюкзака единственную приличную вещь — сарафан. Чёрный, простой, купленный на распродаже в «Монетке». Обула босоножки на плоской подошве. Подкрасила ресницы тушью, которая уже начала засыхать, и губы — дешёвым блеском с ароматом ванили.
Настало время разведки. Мне нужно было увидеть его. Просто издалека. Понять, с чем я имею дело.
Я вышла из номера и направилась к пляжу. Идти было минут двадцать, и с каждым шагом воздух вокруг меня менялся. Исчезала вонь рыбы и гнили, появлялся запах моря, смешанный с ароматом цветущих олеандров и дорогого табака. Улицы становились шире, дома богаче. Я шла, и мне казалось, что я попала в декорации к фильму, который никогда не посмотрю, потому что он не про таких, как я.
И вот он, пляж.
Я сняла босоножки и ступила на песок. Он был горячим, почти обжигающим, но нежным и мелким, как мука. Я шла вдоль кромки прибоя, чувствуя, как волна лижет мои ступни. Вода была бирюзовой. Не голубой, не синей, а именно бирюзовой — того оттенка, который бывает только в рекламе «Баунти».