Анита Вихрева – Четыре угла моей клетки (страница 1)
Анита Вихрева
Четыре угла моей клетки
ДИСКЛЕЙМЕР
Внимание: вход только для взрослых.
Эта книга – не развлечение для слабонервных. Она не для тех, кто ищет сладкие сказки о любви. Она для тех, кто готов заглянуть в тёмную комнату собственных желаний и не отвернуться.
Здесь нет места ханжеству. Здесь кровь путается с потом, стоны – с мольбами, а боль становится синонимом удовольствия. То, что вы держите в руках, – исповедь женщины, которая потеряла себя в жизни четверых мужчин. И не захотела возвращаться.
На этих страницах вы найдёте психологическое напряжение, нецензурную лексику и острые ситуации. Это художественное исследование грани, за которой кончается «нормальность» и начинается честная правда о желании быть любимой.
Если вы младше 18 лет – закройте книгу. Если ваша психика не готова встретиться с тенью – отложите.
Если же вы чувствуете, как внутри отзывается запретный ток, – входите.
Но помните: обратной дороги нет.
ПРОЛОГ: ШРАМЫ, КОТОРЫЕ ПОМНЯТ ТЕПЛО ЧУЖИХ РУК
Я никогда не думала, что буду скучать по запаху чужого пота.
По тяжести чужого тела, прижимающего меня к матрасу так, что трещат ребра. По грубым пальцам, которые сжимают мои запястья. По этой странной, животной тишине, которая наступает в комнате, когда четверо мужчин просто смотрят на тебя – и ты понимаешь, что ты не человек. Ты – вещь. Ты – центр их вселенной. Ты – то, ради чего они здесь.
Я скучаю.
Это самое страшное признание в моей жизни. Я сижу сейчас в своей стерильно-белой квартире, где пахнет дорогим кофе и одиночеством, и мне физически не хватает запаха их кожи. Того особого, терпкого аромата, который остается после часа ожидания. Когда они просто сидят вокруг, пьют виски, перебрасываются фразами, а я – на полу, на коленях, и жду.
Жду, когда один из них соизволит вспомнить, что я здесь.
Это хуже, чем наркотик. Это хуже, чем голод. Потому что голод можно утолить. А эту пустоту между ног – нельзя. Она растёт, она давит, она возвращается снова и снова.
Я закрываю глаза и вижу их руки.
Четыре пары рук. Я научилась различать их вслепую. По температуре кожи. По силе нажатия. По запаху.
Первые руки – горячие, сухие, с мозолями на костяшках. Руки человека, который убивал. Я узнала это позже, когда увидела его без маски. Но тогда, в темноте, я просто чувствовала, как эти руки сжимают мое горло ровно настолько, чтобы перекрыть кислород, но оставить сознание. Чтобы каждый мой вдох был заслугой. Чтобы я понимала: ты дышишь, потому что я разрешаю.
Вторые руки – прохладные, с длинными пальцами пианиста. Они не торопились. Они изучали. Эти руки могли час гладить мою щеку, пока другие брали мое тело грубо и жадно. И от этой нежности было больнее всего. Потому что, когда пианист касался меня, мне хотелось плакать. Мне хотелось рассказать ему, как мне страшно. Как мне стыдно. Как мне нравится то, что они со мной делают. Но я молчала. Потому что слова были запрещены.
Третьи руки – тяжелые, влажные, нетерпеливые. Они всегда приходили первыми. Они никогда не ждали. Эти руки срывали с меня одежду, не заботясь о пуговицах. Разрывали кружево, потому что процесс расстегивания казался им слишком долгим. От этих рук пахло табаком и потом, и этот запах въелся в мои волосы так глубоко, что я отмывала его неделями. Но он возвращался. Во снах.
Четвертые руки… О, четвертые руки были самыми страшными. Потому что они редко ко мне прикасались. Они просто лежали на подлокотниках кресла, расслабленные, спокойные, пока остальные трое делали со мной все, что хотели. И только когда я уже была на грани – на том тонком волоске, за которым начинается безумие, – эти руки поднимались. И один жест. Один короткий жест решал все.
Продолжить. Остановиться. Сделать больно. Сделать сладко.
Они называли меня по-разному.
Грубый звал меня грубыми словами. Это звучало презрением и страстью одновременно. Когда он шептал мне это на ухо, я ненавидела его. И захлёбывалась этой ненавистью.
Нежный звал меня «Алиса». Только по имени. Никаких ласковых прозвищ.
Просто имя. Но в его устах мое имя звучало как молитва. Как будто я была не пленницей, не игрушкой, а… чем-то большим. И это ломало меня сильнее, чем кулаки Грубого.
Провокатор звал меня «девочка-шампанское». Потому что, когда он касался меня языком «там», я начинала дрожать и пузыриться, как открытая бутылка. Он любил это слово. Он любил смотреть, как я «выдыхаюсь» в его руках.
Холодный… Холодный не звал меня никак. Он просто смотрел. И в этом взгляде было все.
Я пыталась убежать. Дважды.
Первый раз я добежала до конца коридора. Меня поймали за волосы, прижали к холодному полу, и Грубый не дал мне уйти. Чтобы знала. Чтобы помнила. Я помню, как царапала ногтями плитку, а он смеялся.
Второй раз я не добежала даже до двери. Просто села у стены и заплакала.
Потому что поняла: бежать некуда. Даже если я вырвусь, я всю жизнь буду искать их руки. Их запах. Их голоса.
Самое страшное случилось на двадцать третий день.
Я проснулась ночью одна. Впервые за все время комната была пуста. Я села на кровати, накрываясь простыней, и вдруг поняла, что мне… холодно.
Не от воздуха. От пустоты. От того, что рядом никого нет.
Я ждала. Считала удары сердца.
Они пришли под утро. Все четверо. Мокрые от дождя, злые, напряженные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается горячее облегчение. Они вернулись. Они не бросили меня.
Холодный подошел первый. Опустился передо мной на корточки. Взял мое лицо в ладони. Посмотрел в глаза так, что у меня остановилось дыхание.
– Ты плакала, – сказал он. Это не был вопрос.
Я молчала.
– Почему?
Я не знала, как объяснить. Что я плакала не от страха. Не от боли. Я плакала оттого, что проснулась одна. Что мне не хватало их рук. Их запаха. Их жестокости.
– Потому что… – мой голос сорвался. – Потому что я думала, вы ушли.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом.
А потом Грубый рассмеялся. Коротко, зло.
– Слышали? – сказал он, обращаясь к остальным. – Она боялась, что мы ее бросили. Не сбежать – бросили.
Нежный опустил глаза. Провокатор улыбнулся своей кривой улыбкой. А
Холодный все смотрел на меня. Долго. Изучающе.
– Знаешь, что это значит, Алиса? – спросил он тихо.
Я знала. Но не могла сказать вслух.
– Это значит, – он провел большим пальцем по моей нижней губе, —
что клетка закрылась не снаружи. А здесь.
Он коснулся пальцем моей груди. Там, где бешено колотилось сердце.
Я закрыла глаза. И впервые в жизни не захотела, чтобы этот кошмар заканчивался.
* * *
Сейчас я пишу эти строки спустя полгода. Я свободна. Я на свободе.
Я сижу в кафе, пью латте, смотрю на прохожих. Нормальная жизнь.
Нормальные люди. Нормальные мужчины, которые спрашивают разрешения, прежде чем прикоснуться.
Меня тошнит от их вежливости.
Потому что каждую ночь я возвращаюсь туда. В ту комнату. На тот пол. Под их руки.
И самое страшное – я не хочу просыпаться.
Это не роман. Это не исповедь. Это попытка понять: я жертва или соучастница собственного падения? Они сломали меня или достали ту, настоящую, которую я сама боялась в себе увидеть?