Анита Вихрева – Четыре угла моей клетки (страница 4)

Рыжий подошёл сзади и положил руки мне на плечи. Я дёрнулась, но его пальцы сжались, удерживая.

– Нежная, – прошептал он мне на ухо. – Какая же ты нежная. Хочешь, я покажу тебе, каково это – быть настоящей?

Я зажмурилась. Внутри боролись страх и что-то другое, тёмное, жаркое, что просыпалось только ночью, в одиночестве.

– Открой глаза, – приказал сероглазый.

Я открыла.

– Оставайся здесь, – сказал он. – А мы решим, что с тобой делать.

Я сглотнула.

– А если я откажусь?

– Тогда мы поможем тебе. Но помощь будет грубой. Выбирай.

Я посмотрела на дверь. Крупный мужчина стоял там, как скала. На окнах – решётки, я только сейчас заметила. Телефон остался в машине.

Я была одна. Четверо против одной.

Но самое страшное – где-то в самой глубине что-то молчало. Не протестовало. Просто молчало.

Сероглазый смотрел на меня долго, потом кивнул.

– Тогда добро пожаловать домой, Алиса.

Он провёл рукой по моему плечу. Кожа горела под его пальцами.

А когда он открыл глаза, в них было выражение, от которого у меня остановилось сердце.

– Просыпаемся пацаны, – бросил он через плечо. – У нас же гостья.

Рыжий метнулся к двери. Крупный отошёл от проёма.

А я сидела и с ужасом понимала: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы они пришли. Все.

И они пришли.

ГЛАВА 2: ПЕРВАЯ НОЧЬ, ИЛИ КОГДА СТЫД СТАЛ СЛАДКИМ

Я не знаю, сколько времени прошло.

Минуты? Часы? Вечность?

В комнате их было четверо.

Те двое, которых я ещё не видела, вошли бесшумно. Я даже не заметила, как они появились – просто вдруг осознала, что стало тесно. От мужских тел. От тяжёлого дыхания. От взглядов, которые изучали меня, словно я была чем-то, чего они ждали долго.

Тот, кого я уже мысленно назвала Холодным, стоял поодаль. Его серые глаза смотрели на меня сверху вниз, и в этом взгляде была абсолютная власть. Не насилие – власть иного рода. Уверенность человека, который знает, что произойдёт дальше.

Рыжий, мой Провокатор, пристроился слева, с вечной улыбкой на веснушчатом лице.

Крупный – Грубый – замер напротив, тяжёлый и молчаливый.

А четвёртый…

Четвёртый стоял в стороне. Тот, кого я ещё не разглядела как следует. Высокий, худощавый, с длинными волосами, собранными в хвост. Он не подходил. Просто стоял, прислонившись к дверному косяку, и от этого безразличия мне было страшнее всего.

– Ну что, – голос Холодного разрезал тишину. – Кто начнёт знакомиться?

Грубый сделал шаг вперёд.

– Я, – сказал он. Это не было просьбой.

Он склонился надо мной. От него пахло потом и чем-то диким – опасностью. Лицо крупное, грубо вылепленное.

– Сопротивляться будешь? – спросил он.

Я молчала.

Он был груб, стремителен, нетерпелив. Его прикосновения оставляли следы – не шрамы, но отметины. Доказательства того, что я была здесь, что всё это происходило по-настоящему.

Было больно. Было страшно. Было… много всего.

Когда наконец наступила тишина, я смотрела в потолок. Трещины на штукатурке складывались в причудливые узоры. Слёзы текли по вискам. Я чувствовала себя вещью. Просто чем-то, что взяли без лишних слов.

И это заводило. Боже, как же это заводило.

Потому что где-то в самой тёмной комнате моей души это было именно то, о чём я мечтала.

Только мечтала – и боялась себе признаться.

Четвёртый отделился от косяка и подошёл. Медленно. В полумраке я наконец увидела его лицо. Молодой. Длинные тёмные волосы собраны в хвост, тонкие черты, почти женственные, но в глазах – что-то такое, от чего мороз по коже. Бездна.

Он опустился рядом. Смотрел на меня сверху вниз. Его прикосновение было иным – медленным, изучающим, как будто ему важно было не просто взять, но запомнить.

– Теперь ты моя, – сказал он тихо. – Навсегда.

Провокатор засмеялся.

– Ну ты даёшь, Илья. Прямо поэт.

Илья – так звали Четвёртого – отошёл в сторону и снова прислонился к стене.

Смотрел на меня неотрывно. И в его взгляде было нечто, отчего внутри всё переворачивалось.

Не просто желание. Собственничество. Как будто он уже решил.

Провокатор подошёл ко мне. Лёгкий, быстрый, с вечной улыбкой.

– Привет, – сказал он, словно мы встретились на светском рауте. – Я Давид.

Тот, который будет делать тебе хорошо. Потому что эти двое уже сделали больно и странно. Моя очередь – сделать по-другому.

Он сел на край кровати, взял мою руку и поцеловал пальцы. Один за другим. Медленно.

Смакуя каждый.

– Ты красивая, – сказал он. – Знаешь? Реально красивая. Не пластиковая, а живая.

С тобой хочется говорить. И целоваться.

Он наклонился и поцеловал меня в губы.

И это был первый настоящий поцелуй за весь вечер. Мягкий, тёплый. Его губы пахли мятой, язык мягко просил разрешения. Я открылась, и он целовал меня долго, как будто у него было на это всё время мира.

– М-м-м, – протянул он, отрываясь. – Ты ещё и целоваться умеешь. Редкость.

Он был нежен. Он спрашивал разрешения там, где другие не спрашивали. Он смотрел мне в глаза и говорил что-то тихое, тёплое. И от этой нежности мне почему-то было больнее, чем от грубости Руслана.

– Не плачь, – шептал он, когда слёзы потекли по моим щекам. – Всё хорошо.

Ты с нами. Ты дома.

Когда он отошёл, в комнате наступила тишина. Трое смотрели на меня. Грубый – довольно, Илья – задумчиво, Давид – благодарно.

А четвёртый – Холодный – всё это время не пошевелился. Он сидел в кресле и курил, наблюдая за происходящим, как режиссёр, которому не нужно участвовать – только видеть.