Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 7)

Очень надолго.

Глава 5. Уроки из тьмы

Просыпаться здесь — это каждый раз еще и маленькая смерть. Сознание всплывает из черной, бездонной воды, и на долю секунды ты не помнишь, кто ты и где. Я цеплялась за сон, как утопающий за обломок. Ещё мгновение — и я слышала сдавленный смех Марены в темноте, чувствовала ткань её платьев на лице. Потом память обрушивается всей своей тяжестью: запах дыма, стук сердца в ушах, холодные пальцы на запястье. И наконец, бархатная тьма новых покоев, просторных, роскошных и абсолютно чужих.

Я лежала, глядя в потолок, где в полумраке угадывались очертания какой-то лепнины.

На столе у кровати, как и в первый день, стоял завтрак. Фрукты, сыр, теплый хлеб. И кувшин воды, на этот раз с долькой лимона. Банальная забота, от которой сжималось горло. Он не просто держал меня в клетке. Он обустраивал эту клетку. Делал ее удобной. Приучал к мысли, что так и должно быть.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла Лигейя. В ее руках был не поднос, а стопка книг и простой, но качественный наряд. Темно-синее платье из мягкой шерсти, куда более практичное, чем вчерашнее багровое великолепие.

— Уроки начинаются в библиотеке через час, — сообщила она своим безжизненным голосом. — Вам следует подготовиться.

Она оставила одежду и книги на стуле и вышла. Я подошла и провела ладонью по верхнему тому. Кожаный переплет был холодным и потертым от времени. Я открыла его. Строки поплыли перед глазами — изящные, непонятные завитушки чужого языка. Под текстом была гравюра: старый замок на утесе, быть может похожий на тот, в котором я находилась. Внизу, уже на знакомом языке, была подпись:

«Цитадель Сумерек, резиденция Дома Хейд, ок. 500 г. от Великого Разлома».

Пятьсот лет.

Он говорил, что старше королевств. Похоже, это не было метафорой.

Для меня это была вечность. Для него, судя по всему, лишь глава. Эта мысль не столько пугала, сколько помещала всё в чудовищный масштаб. Моя личная катастрофа была для него не более чем эпизодом в долгой летописи жизни.

Час спустя, одетая в простое платье и с тяжестью непрочитанных книг на руках, я стояла перед дверью в ту самую библиотеку. Сердце билось неровно, но не только от страха. Горело неприличное, яростное любопытство. Он предлагал знания. А знания, как я уже решила, были оружием.

Библиотека встретила меня гулким безмолвием. Кайрос стоял у одного из высоких стеллажей, спиной ко мне, проводя пальцем по корешкам фолиантов. На нем был простой темный камзол, волосы собраны, и в этой будничной позе он казался почти… человечным. Почти.

Обыденность позы была обманкой. Я уже знала, что скрывается под ней.

— Пунктуальность — добродетель, которой лишены даже многие короли, — произнес он, не оборачиваясь. — Приятно видеть, что ты ее не утратила. Садись.

Он повернулся и указал на массивный дубовый стол у камина. На нем уже лежали разложенные карты, свитки и несколько книг с закладками.

Я села, положив свои книги рядом. Он занял место напротив, и его янтарно-багровые глаза теперь изучали меня без прикрытой насмешки, с холодной деловитостью профессора.

— Мы начнем с основ, — сказал он. — С географии твоего нового мира. — Он ткнул длинным, бледным пальцем в пожелтевшую карту. — Вот Цитадель Сумерек. Вот земли, которыми я… за которыми присматриваю. Леса, горы, реки. А здесь, — его палец сместился к краю карты за проведенную линию, к крошечной, едва намеченной точке, — примерно здесь была твоя деревня. Пятнышко. Его больше нет на картах. Оно стерто.

Голос его был ровным, беззлобным. От этого было еще больнее. Моя жизнь, мой дом были для него лишь пятнышком, которое стерли при коррекции.

В его голосе не было злобы. Не было ничего. Лишь констатация факта, как если бы он сообщал об исчезновении ручья или изменении границы леса. Это равнодушие обожгло сильнее ненависти.

— Почему? — спросила я, заставляя себя смотреть на карту, а не в его лицо, впиваясь взглядом в то крошечное, несуществующее место, которое когда-то было всем. — Зачем стирать целые деревни? Вам что, не хватает места?

— Места хватает, — он откинулся на спинку стула. — Мне не хватает порядка. Люди в твоей деревне были виновны в ужасном преступлении. Их уничтожение — не акт бессмысленной жестокости, Бэт. Это восстановление справедливости.

Бэт.

Новое прозвище. Та же мышь, только теперь не простая, а крылатая. Существо ночи, как и он сам.

Ирония просто восхитительна.

— И что же такого ужасного совершила моя деревня?

— Они участвовали в поимке и казни того, кто был мне всего дороже. — Его тон означал что это все что он готов мне дать и дальнейшие расспросы бессмысленны.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор, высеченный на надгробии.

«Того, кто был мне всего дороже».

В этих шести словах было больше человечности, чем во всех его холодных речах о порядке. И эта человечность была страшнее любого монстра. Потому что за ней стояла не логика, а боль. Ярость. Горе, растянувшееся на века.

Внезапно всё встало на свои места. Не случайный набег. Не бессмысленная охота. Это была кара. Целенаправленная, тотальная месть. И я… я была частью этой кары. Не просто пленницей, а трофеем, выхваченным из самого сердца уничтоженного врага. Живым напоминанием о его победе.

Или, может быть, живым же искуплением чьей-то чужой вины.

Мой рот стал сухим как пепел.

— Значит… — мой голос прозвучал хрипло, — всё это… все эти смерти… это была месть? За одного человека?

Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах что-то дрогнуло — не пламя, а какая-то старая, закованная в лед трещина.

— Не за человека, мышка, — поправил он с ледяным ударением на последнем слове. — И да. Это была месть. Самая чистая её форма. Уравнение. Жизнь за жизнь. Только в моём случае чаша весов не столь… деликатна. Вы забрали одну жизнь, бесценную для меня. Я забрал сотню ваших. Вы посмели поднять руку на то, что вам никогда не должно было быть доступно. Я стёр ваше гнездо с лица земли. Теперь баланс восстановлен.

Он говорил о людях как о цифрах. Но теперь, за этой чудовищной арифметикой, я слышала невысказанное. Глухой, нескончаемый рёв, заглушённый годами. Его справедливость была уродливой, но она имела форму. И форму эту отлили из личной утраты.

Это не смягчало мою ненависть. Нет. Она, острый, жгучий уголёк в груди, лишь разгоралась от понимания, что гибель моих близких стала платежом, вписанным в чей-то извращённый баланс. Но к ненависти теперь добавлялось что-то новое — холодное, аналитическое осознание. Враг обрёл мотивацию. А мотивированного противника можно изучать. Можно пытаться предсказать.

— А я? — выдохнула я. — Часть этого баланса?

— Ты — исключение из уравнения, — сказал он наконец. — Непредвиденная переменная. Ты должна была умереть вместе со всеми. Но ты… выжила. Ты выделилась. Это заслуживает отдельного рассмотрения. Поэтому ты здесь. Чтобы я мог решить, какую роль ты играешь в этой истории. Может быть, ты — последний неоплаченный долг. А может… — он слегка наклонил голову, — ты — единственное, что осталось от тех, кто причинил мне боль. И с тобой можно поступить… творчески.

Угроза в его словах была тёплой и липкой, как кровь. Но был в них и вызов. Он не просто держал меня. Он оценивал.

Всё внутри меня взбунтовалось. Я не хотела быть его переменной, его творческим проектом, его трофеем. Но протестовать сейчас было бы глупо. Это была его реальность, его правила. И если я хотела выжить, тем более — сбежать, мне нужно было изучить их досконально. Даже если они были написаны кровью и горем.

Я сделала глубокий вдох, превращая внутреннюю дрожь в ледяную оболочку.

— Хорошо, — сказала я, переводя взгляд на карту. — Вы восстановили свою справедливость. Теперь покажите мне её границы.

На его лице мелькнуло искреннее, неприкрытое удивление. Он ждал слёз, истерики, проклятий.

Не этого холодного, почти делового принятия новой, ужасающей истины. Пламя в его глазах разгорелось ярче, но уже не от гнева, а от ненасытного любопытства.

— Прагматично, — произнёс он с одобрением, в котором слышался лёгкий зуд раздражения от того, что его не испугались. — Очень хорошо, Бэт. Значит, ты учишься. Первый урок выживания в моём мире: прими реальность, какой бы чудовищной она ни была. И только затем ищи в ней слабые места.

Его палец снова заскользил по пергаменту, и урок продолжился. Но всё изменилось. Каждое название города, каждой реки, каждого ущелья теперь было отмечено клеймом его власти, выросшей из корней мести.

Когда он говорил о «неспокойных землях на востоке», я слышала за этим: «там живут те, кто ещё не причинил мне боли, но могут». Когда он указывал на «старый торговый путь, ныне заброшенный», я понимала: «здесь когда-то убили того, кто был ему дорог».

Знание было оружием. Но это знание было отравлено. Оно пропитывало меня его болью, его цинизмом, его одинокой, нескончаемой яростью. Я впитывала его не для того, чтобы стать частью его мира, а чтобы понять врага. Чтобы найти на карте его горя и его власти не слабые места, а слепые пятна.

Он говорил без остановки, и чем больше лились его бесстрастные слова, тем яснее я осознавала одну вещь: его скука была колоссальной.

Он знал всё это.

Знал слишком хорошо, слишком давно.