Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 6)
Сбежать — не значит просто бежать.
Сбежать — значит перестать быть пешкой.
И я это сделаю.
Впервые с той роковой ночи я почувствовала не парализующий ужас, а нащупала вектор понятной цели.
Это не было смирением. Это было объявлением войны.
Глава 4. Сумеречный монолог
Тишина моих чертогов — это не просто отсутствие звука. Это особая материя, выпестованная веками. В ней слышно падение пылинки на каменные плиты за три коридора, шелест крыс в стенах и… тихий, неистовый стук живого сердца в новых покоях в восточном крыле.
Я шел по Галерее Предков, где портреты моих ушедших сородичей смотрели на меня пустыми глазами, написанными кровью и пеплом. Мои шаги не издавали звука, но я чувствовал отзвук каждого. В вибрации воздуха, в едва уловимой дрожи пламени в факелах.
Я всегда чувствовал.
Чувствовал слишком много. Это и есть проклятие долголетия — острота восприятия, которая с годами не притупляется, а становится невыносимой. Звук, запах, вкус — всё это обретает такую текстуру, что порой хочется оглохнуть, ослепнуть, чтобы наконец обрести покой.
Но покоя не будет. Будет только скука. Бескрайняя, всепоглощающая, как эти сумерки за окнами, что я сам навесил на мир.
И теперь в эту скуку ворвался новый звук. Новый запах.
Я перекатил её имя на языке, позволив слогам коснуться нёба.
Э-ли-са-бэт-та.
Тяжеловесное. Архаичное. С претензией на благородство, которая так смешно и трогательно контрастировала с её крестьянским страхом.
«Дочь крестьянина».
А я — просто летучая мышь на чердаке.
Она лгала.
Плохо, с тем самым милым, вымученным упрямством, от которого пахло потом и черным хлебом. В её лжи было больше честности, чем в правде иных королей.
План созрел, прекрасный в своей безупречной жестокости.
Я оставлю её себе.
Разумеется, мой эгоизм есть высший закон в этих стенах. Но я выжму из неё нечто большее, чем просто присутствие. Я выковаю тусклое сияние, что рассеет скуку этого бесконечного сумрака. Я сделаю её достойной этого места. Я отшлифую этот неогранённый алмаз страха и ярости, пока он не заиграет оттенками, подобающими моему мраку. Она и не подозревает, насколько наши души уже откликаются на один и тот же, древний диссонанс.
Я усмехнулся в тишине галереи. Звук получился сухим, как шелест высохшего пергамента.
«Элиса».
Так она предложила сократить.
Практично. Безлико. Попытка стряхнуть с себя вес собственного имени, спрятаться за простотой.
Глупышка.
Ты не можешь спрятаться от того, кто слышит, как по твоим жилам течёт кровь.
Потому что кровь…
Её аромат висел в воздухе замка с той самой ночи, тонкой, неистребимой нитью. Это был не просто запах железа и жизни. В нём была нота дикого мёда с лугов, которых больше нет. Отзвук яблоневого цвета, смешанный с чем-то холодным и чистым, как горный ключ. И под всем этим тёплый, пульсирующий, невероятно живой фон, который сводил с ума.
Пить её сейчас было бы величайшим моветоном. Все равно что разбить амфору с вековым вином о каменный пол, чтобы просто вдохнуть пары.
Нет.
Такое вино нужно смаковать. Капля за каплей. Наслаждаясь не только вкусом, но и самой церемонией, ожиданием, той игрой, в которую играет стекло с темной жидкостью на свету.
А как она хмурит бровки и морщит свой изящный носик, точь-в-точь встревоженный мышонок?
От этого зрелища во рту свербит остротой клыков, а в жилах — азартом охоты, куда более древним и сладостным, чем простая жажда крови.
Чёрт возьми, это будет… увлекательно.
Она думает, что я хочу её смерти, её крови.
Наивная.
Кровь — это всего лишь конечная точка.
Меня интересует путь. Путь от этой дрожащей, дикой мыши в шкафу к… кому?
Кем она станет? Сломается ли? Прогнется? Или в ней, в этой тихой девочке с королевским именем, найдется сталь, чтобы распрямиться?
Последнее было бы самым интересным исходом. Самой пикантной приправой к будущему пиршеству.
Я остановился у огромного окна, вернее, у каменной плиты, что его заменяла. Положил ладонь на холодную поверхность. Где-то там, за тоннами камня и вековой магией, бушевала ночь. Моя стихия. Но она больше не приносила утешения. Только еще больше тишины.
Я мысленно повторил своё прозвище для нее. Оно было точным.
Мышка.
Бэт.
Бэтта.
Совершенное, двойственное, как и всё в этом мире.
Коротко. Звонко.
Летучая мышь. Существо ночи, моё тотемное животное. Но также и отзвук её собственного имени, Элисабэтта.
Случайность?
Нет.
В мире, где я правил веками, случайностей не бывает. Бывают намёки. Игривые подмигивания судьбы.
Маленькая Бэт.
Моя летучая мышка, что прячется не в шкафах, а в своих собственных страхах и тайнах. Прячется, думая, что её не видят.
А я буду наблюдать. Буду подкармливать с руки — знаниями, намёками, безопасностью. Буду ждать, когда она осмелеет и вылетит из своего укрытия. И тогда… тогда мы посмотрим, куда полетят её крылья. Прямо на острые камни замковых стен или, быть может, в самое сердце бури.
Я оторвал ладонь от камня, оставив на нём на мгновение отпечаток легкого инея, который тут же растаял.
— Бэт, — произнёс я вслух, и слово отозвалось в пустоте галереи, подхваченное эхом, как обет.
Завтра начнутся её уроки. Начнется наша игра. И первый её ход, сама того не зная, она уже сделала — подарила мне новое развлечение. Новую загадку, которую можно разгадывать долгие годы.
А пока… пока пусть спит. Пусть видит сны о дожде и пожаре. Пусть её сердце стучит там, наверху — ровный, живой ритм в моём царстве застывшего времени. Этот звук, этот запах, эта надежда на её лице, когда она думает, что может что-то скрыть…
Это лучшее вино, что я пил за последние столетия.
И я намерен растянуть этот бокал надолго.