Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 5)

Мышка.

В его устах это звучало как клеймо. Я не просто боялась.

Я ненавидела. Ненавидела тихой, всепоглощающей, холодной ненавистью, от которой сжимался желудок и немели пальцы.

Он был не просто моим похитителем. Он был тем, кто стёр с лица земли всё, что я знала и любила.

Мой дом на другом конце деревни. Мать, чьи руки пахли тестом и землёй. Отец, чья шутливая борода колола щёку. Старший братишка Мика. Они думали, что я в безопасности у Марены.

Засыпали ли они спокойно?

Или их последней мыслью был ужас от того, что я тоже там, в эпицентре кошмара?

Я не была с ними в их последние мгновения. И от этой мысли становилось физически больно.

А Марена… её сбивчивый шёпот в темноте шкафа:

«Не дыши…»

Её внезапно обрывающийся крик, когда дверь сорвали с петель. Её дом, бывший убежищем, стал склепом. И я выжила. Спрятавшись за её платьями, замерев так, будто и правда умерла.

Я впивалась ногтями в шелковистую простыню, пытаясь прочувствовать боль — хоть что-то настоящее в этом кошмаре из бархата и мрамора. Слёз не было. Они, казалось, сгорели вместе с деревней. Осталась только эта сухая, едкая ярость, леденящее чувство вины и одно ясное сознание: я последняя. Последняя, кто помнит их имена. Последняя, кто должен был умереть в том шкафу.

Но я не умерла.

И теперь была здесь, в золотой клетке убийцы. И каждый его взгляд, каждое предложенное блюдо, каждый акт этой извращённой «заботы» был плевком на все те могилы, которые даже не были выкопаны. На пепел, развеянный по ветру.

Когда дверь открылась без стука, я даже не вздрогнула. Служанка — Лигейя, как я позже узнала её имя — вошла с безразличием привидения. В её руках было платье цвета тёмного вина, тяжёлая парча, расшитая чёрными, колючими узорами.

— Господин ожидает вас к ужину, — произнесла она голосом без интонаций, словно читала со стен.

Она помогала мне облачаться, её пальцы холодные и безличные, как инструменты портного.

Платье сидело идеально, будто сшито по меркам. От этой мысли стало не по себе. В зеркале смотрела на меня незнакомка. Бледная, с огромными зелёными глазами, затянутая в чужое великолепие. Девушка из деревни растворялась, оставалась лишь оболочка, приготовленная для ужина.

Зал был огромным и пустым. Длинный, как путь до горизонта, стол из тёмного дерева, десятки свечей, чьё пламя не могло победить мрак под сводами. На дальнем конце, в островке света, сидел Он.

Он был одет во всё чёрное, и эта чернота поглощала свет, делая его лицо ещё более бледным и отчётливым. Он не смотрел на меня, устремив взгляд в пустоту над своей тарелкой. Вернее, над своим бокалом — высоким, из тёмного стекла, с густой, почти чёрной жидкостью внутри.

На противоположном конце стола, в шаге от двери, был накрыт одинокий прибор. Хрустальный бокал, сверкающие столовые приборы из тёмного металла, тарелка с золотой каймой. Островок цивилизации в море пустоты.

— Садись, мышка, — его голос донёсся через весь зал, чёткий и негромкий, будто он говорил у меня за спиной.

Я прошла к своему месту, чувствуя, как тяжёлая юбка шуршит по ковру.

И вот я сидела напротив него за невероятно длинным столом. Пламя свечей отражалось в его глазах, и я ловила себя на мысли: в этих янтарных глубинах должно было отражаться пламя дома Марены. Видел ли он её лицо? Заметил ли испуг в её глазах, прежде чем погасить в них жизнь? Или для него это был просто ещё один факел в ночи, освещавший путь для его охоты?

— Ты выглядишь… приемлемо, — произнёс он, наконец поднимая на меня глаза. Пламя свечей играло в их янтарной глубине. — Красный — твой цвет. Он скрывает бледность и намекает на жизнь, которой в этих стенах не сыскать.

— Я не выбирала его, — парировала я.

— И тем более показательно, — он слегка склонил голову. — Судьба, даже в мелочах, порой бывает красноречивее нас самих. Приятного аппетита.

Он сделал лёгкий жест, и слуги начали раскладывать еду. Передо мной появилось то, что можно было назвать пиршеством: запечённый фазан под ягодным соусом, паштеты, овощи, приправленные незнакомыми травами, воздушные булочки.

Перед ним — ничего. Лишь тот чёрный бокал.

— Ты не спросишь, что в моём бокале? — раздался его голос.

— Я догадываюсь, — сказала я, не поднимая глаз.

— Кровь, — произнёс он откровенно, словно говоря о вине. — Оленина. Свежая, сегодняшняя. Я предпочитаю не смешивать… жанры. Моя трапеза — моё дело. Твоя — твоё. Это правило.

— Удобное правило, — не удержалась я. — Отделять одно от другого.

— Все правила удобны для тех, кто их устанавливает, — согласился он, сделав небольшой глоток. Его движения были ужасающе обыденными. — Но я не пригласил тебя для дискуссии о морали. Я пригласил тебя, чтобы мы познакомились. Меня зовут Кайрос Хейд. Я — Лорд Дома Хейд, Хранитель Сумрачного Порога и Владыка этих земель от Чёрной реки до Гор Белых Ветров. Формальности утомительны, но необходимы. Ты можешь называть меня Кайрос.

Его титулы прозвучали как перечисление давно забытых королевств. Они говорили не просто о власти, а о территории, о долгом, очень долгом владении. «Хранитель Сумрачного Порога» — это было не про политику. Это было про нечто иное, метафизическое.

— Элисабэтта, — сказала я просто. — Вы можете звать Элиса. Просто дочь крестьянина из деревни у Чёрного леса. Хотя леса, кажется, больше нет. Как и деревни.

Он внимательно смотрел на меня, и мне почудилось, что в его взгляде промелькнула тень… нет, не разочарования, а скорее лёгкого скепсиса, будто он услышал заученную, не совсем правдивую фразу.

— «Просто дочь крестьянина», — повторил он, растягивая слова. — Редкостное умение замедлять сердцебиение почти до смерти для простой крестьянской дочки. И имя… Элисабэтта. Не Лиза, не Бетси. «Бог — моя клятва». Сильное имя для слабой позиции.

Меня бросило в холод.

Он копал глубже, чем я ожидала.

— Мою мать звали Элис. Отец добавил «бэтта» для благозвучия. Всё просто, — солгала я.

— Всё просто, — кивнул он, и в его тоне зазвучала опасная игра. — Как и то, что ты сейчас сидишь за моим столом в платье, которое стоит больше, чем вся твоя сожжённая деревня. Простота — понятие растяжимое. Как и правда.

Он отпил из своего бокала.

— Я старше твоего народа, Элисабэтта. Старше королевств. И за всё это время я понял одну вещь: ничто не бывает «просто». Особенно люди. Ты — не исключение. В тебе есть загадка. Меня это интересует.

Его спокойствие было хуже любого крика.

Как можно было так говорить, зная, что ты стёр с лица земли десятки имён?

— Чего вы хотите? — вырвалось у меня, голос дрогнул. — Если не моей правды, крови и не моей смерти? Вы уже забрали всё! Дом. Семью. Друзей. Даже право оплакать их… Что я вам должна, кроме ненависти?

Он отставил бокал.

— Должна? Ничего. Ненависть — бесполезное топливо, мышка. Она сжигает изнутри. Я предлагаю понимание. Пойми, почему твоя деревня перестала существовать. Пойми, как устроен мир, в котором такие вещи возможны. И тогда твоя ненависть станет не пламенем, а лезвием. Острым и направляемым. Ты можешь сгнить здесь со своим горем. Или можешь взять в руки первое, что я тебе дам — знания — и начать точить его. Выбор за тобой.

Выбор.

Какое право он имел говорить мне о выборе? Он лишил выбора Марену, когда та решила защитить меня. Лишил выбора моих родителей.

Но в его словах, как ни ненавистно мне было это признавать, сквозила страшная, чудовищная логика. Я могла сгореть в своей ярости. Или использовать её как точильный камень.

— Я не ваша игрушка, — прошипела я.

— Всё в этих стенах — моё, — мягко парировал он. — Включая время, которое ты тратишь на сопротивление. Ты можешь провести его, ломая зубы о решётки. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Чтобы однажды, возможно, обрести силу, достаточную, чтобы эти решётки пошатнуть. Я предлагаю тебе второй путь. Не из доброты. Из любопытства. И от скуки. Ты даже не представляешь, как мне бывает скучно.

Он отставил бокал.

— Завтра начнутся твои уроки. Ты будешь учиться. Языкам. Истории. Этикету. А теперь… ужин окончен. Лигейя проводит тебя. Правила прежние: не пытайся бежать. Остальное… позволено.

Не дожидаясь ответа, он растворился в тени, будто шагнул в другую реальность.

Я сидела, глядя на его пустое место. Он предложил возможность. Самую страшную из возможных. На его условиях.

Лигейя коснулась моего плеча.

— Пойдёмте, мисс.

Я поднялась. Платье, такое тяжёлое минуту назад, теперь казалось ничтожным пухом по сравнению с тяжестью выбора.

Он называл меня мышкой. Но в его глазах я была уже не только добычей. Я была пешкой, которой предложили сделать ход.

Хорошо, лорд Кайрос Хейд, — подумала я, следуя за служанкой. — Я сделаю этот ход. Буду учиться. Буду наблюдать. Буду запоминать каждый поворот коридора, каждую слабость.

Он хочет вырастить из меня достойного противника?

Что ж, я стану им. Настолько достойным, что однажды обыграю его в его же игре. И когда он будет ждать моего следующего хода, я уже буду за дверью, ведущей на свободу.