Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 4)
Я сделала шаг за порог. Холод камня под босыми ногами заставил вздрогнуть. Один шаг. Два. Тишина в коридоре была ещё более зловещей, чем в комнате. Она висела, густая и внимательная. Я дошла до поворота, за которым исчезла служанка. Новый коридор, такой же безликий. И ещё один. Замок был лабиринтом, спроектированным для того, чтобы теряться.
И я потерялась.
Паника, сдержанная за дни заточения, начала подниматься к горлу. Повсюду были двери, все одинаковые, все закрытые. Ни окон, ни признаков жизни. Только я, тонкая тень в шелковой сорочке, бредущая по бесконечному ковру цвета запёкшейся крови.
И тут я услышала звуки. Приглушённые, доносящиеся из-за одной из дверей впереди. Не голоса.
Музыку.
Скрипку.
Мелодия была диковинной, печальной и пронзительной, полной таких сложных переходов, что дух захватывало. Она вилась по коридору, как живое, тоскующее существо.
Я застыла, прижавшись к стене. Музыка притягивала и пугала одновременно. Она была единственным проявлением чего-то, что не было тишиной или холодной вежливостью служанки. Что-то глубоко личное, человеческое. Или лишь его имитация.
Дверь была приоткрыта. Щель, шириной в палец, пропускала тусклый золотистый свет и ту самую музыку. Я знала, что мне не следовало. Но любопытство (тот самый инстинкт, что губит мышей) оказалось сильнее страха. Я медленно, не дыша, прильнула к щели.
Комната была библиотекой. Не комната, а зал. Бесконечные стеллажи из чёрного дерева уходили ввысь, теряясь в тени сводчатого потолка. В центре, в круге света от высокой лампы с абажуром из тёмного стекла, стоял Он.
Люциус.
Он был ко мне боком. Его чёрный камзол был снят, осталась только тонкая рубашка с расстёгнутым воротом, открывавшим неестественно белую шею. В его длинных, изящных пальцах была скрипка. Смычок водил по струнам с гипнотической, почти болезненной грацией. Казалось, музыка выходит не из инструмента, а из него самого, вытягиваясь наружу, как ещё одна тень.
Я замерла, заворожённая. В этой музыке не было злобы или мощи, которые я ожидала. В ней была бесконечная, иссушающая тоска. Тоска по чему-то утраченному навсегда. По солнцу, которого не видел. По теплу, которое не чувствовал. По простоте чувства, которое больше не мог испытывать.
И в этот миг он оборвал мелодию на высокой, пронзительной ноте. Звук умер, оставив после себя ещё более оглушительную тишину.
— Подсматривать неприлично, мышонок, — произнёс он, не поворачиваясь. Его голос был тихим, но разрезал тишину, как лезвие. — Особенно когда твоё сердце стучит, как барабанная дробь павшего гарнизона.
Ледяной ужас обдал меня с головы до пят, сковав дыхание. Я отпрянула от двери, готовая броситься бежать, не зная куда.
— Войди, — прозвучал приказ. Негромкий, но не терпящий возражений.
Ноги, будто налитые свинцом, повиновались. Я переступила порог библиотеки. Воздух здесь пах старыми книгами, воском и тем же сладковатым ароматом увядания.
Он медленно повернулся. Скрипку он аккуратно положил на бархатную подушку стула. Его глаза в свете лампы горели не так ярко, как в полумраке, но в их глубине всё ещё плескалось то странное, нечеловеческое пламя. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни гнева, ни насмешки.
Было утомлённое любопытство.
— Ты заблудилась, мышка, — констатировал он. — Лабиринт без карты — опасное место. Можно наткнуться на вещи, которые лучше не видеть.
— Я… Я искала окно, — выдавила я, пытаясь заставить голос звучать твёрдо. — Чтобы понять, день сейчас или ночь.
Он медленно кивнул, как будто моя глупая, жалкая отговорка была глубокомысленным замечанием.
— Вместо дня здесь сумрак. День — понятие для тех, кто может его пережить. А ночь… Ночь для таких, как я. И, теперь, для таких, как ты.
В его словах прозвучала леденящая душу конечность. Он не просто констатировал факт. Он определял мою новую природу.
Сумеречное создание. Обитательницу этого межвременья.
— Я не такая, как вы, — прошептала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали.
— Пока нет, — согласился он, и в его тоне снова зазвучала та самая опасная, растянутая интонация. — Но ты уже не такая, как они. Те, что остались там, в грязи и дожде. Ты здесь. Ты видишь. Ты слушаешь. — Он сделал ленивый жест в сторону скрипки. — Что ты услышала в музыке?
Вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он будет спрашивать моё мнение.
— Тоску, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.
Пламя в его глазах дрогнуло. Неожиданно. Как будто я нечаянно тронула что-то живое под каменной оболочкой.
— Тоску, — повторил он за мной, пробуя слово. — Интересно. Большинство слышит лишь красивый звук. Или предсмертный крик. Ты уловила нюанс.
Он подошёл ближе. Я не отступила, заставив себя выдержать его приближение. Он остановился в двух шагах, и я вновь ощутила тот же холод, исходящий от него, тот же невесомый, леденящий воздух вокруг.
— Ты задала вопрос об уважении, — сказал он тихо. — Уважение — это сложное чувство. Оно не исключает уничтожения. Иногда именно оно его и требует. Как садовник выкорчёвывает сорняк, уважая свой сад. Я уважаю порядок. А твоя деревня… была пятном хаоса на карте, которую я давно привёл в соответствие.
Его логика была чудовищной, бесчеловечной и безупречной в своей внутренней последовательности. Я чувствовала, как гнев, чёрный и густой, поднимается во мне.
— Вы называете людей сорняками?
— Я называю так всё, что не имеет цели и воли к силе, — пожал он плечами. — Но ты, мышка… ты выжила. Ты спряталась. У тебя хватило духу поднять на меня нож. В тебе есть тлеющий уголек. А его можно или затушить… или раздуть в пламя.
Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моему лицу, по тонкой ткани сорочки, по босым, испачканным в пыли пола ногам.
— Тебе холодно. И ты не знаешь, что делать дальше.
— Вы… не отпустите меня? — вопрос вырвался шёпотом, в котором страх сцепился в смертельной схватке с ненавистью.
Он усмехнулся. Звук был низким, сухим и безрадостным, точно скрип льдины, откалывающейся от ледника где-то в глубине его существа.
— О, нет. Но я могу дать тебе три вещи: одежду, знания и правила. Одежду, чтобы ты перестала дрожать. Знания, чтобы ты поняла, где оказалась. И правила, чтобы ты выжила в этом понимании. Взамен я прошу лишь одного.
Он сделал паузу, давая тишине нависнуть между нами давящей тяжестью.
— Не пытайся бежать. Пока я разрешаю тебе бродить по коридорам, ты под моей защитой. Но стоит тебе найти настоящий выход… — он слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнуло предостерегающее пламя, — …защита закончится. Равно как и моё терпение.
Это была не просьба. Это был ультиматум, обёрнутый в бархат. Он предлагал мне договор с дьяволом, где платой за относительную свободу было добровольное заключение.
— Почему? — выдохнула я. — Зачем всё это? Зачем вам… я?
Он на мгновение задумался, его взгляд снова стал далёким, будто он смотрел сквозь меня на что-то, что видел лишь он.
— Потому что в твоих глазах, когда ты смотрела на меня из шкафа, был не только страх. Был вопрос. Большинство смотрят с одним лишь ужасом. Ты же… ты пыталась понять. А еще ты сумела замедлить свое сердцебиение. Сжаться в комок тишины среди всеобщего крика. Я единственный смог расслышать его. Не встречал ничего интереснее за последнюю сотню лет.
Он развернулся и снова в его руках оказалась скрипка. Его спина, повернутая ко мне, демонстративно показывала, что разговор окончен, что я не представляю угрозы.
— Дверь в конце этого коридора, слева, ведёт в гардеробную. Там найдёшь то, что подойдёт. Ужин в восемь часов. Ты узнаешь по звону колокольчика. Не опаздывай.
И он снова провёл смычком по струнам. На этот раз мелодия была отрывистой, резкой, полной скрытой силы. Это был ответ. И приказ.
Я стояла ещё мгновение, глядя на его неподвижную спину, на игру света и тени на белой рубашке. Потом повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
В коридоре я прислонилась к стене, давя на глаза ладонями, чтобы остановить предательскую дрожь. Он предложил мне сделку. И хуже всего было то, что у меня не было выбора. Брешь, которую я нашла, вела не на волю, а глубже в лабиринт. Лабиринт его правил, его знаний, его игры.
Я медленно опустила руки. В гардеробную, сказал он. Чтобы перестать дрожать. Чтобы получить знания. Чтобы выжить.
Я распрямила плечи и пошла по коридору, в котором теперь знала хоть один поворот. Я шла, чтобы принять его правила.
Но не чтобы смириться. А чтобы научиться.
Научиться дышать в такт этой новой, чужой тишине. Чтобы однажды, когда придёт время, найти не брешь в ловушке.
А слабое место в самом охотнике.
Глава 3. Ужин в сумерках
Время здесь нельзя измерить сменой дня и ночи. Тут царили добрые, как он выразился, сумерки, растянутые в вечность.
Просыпаться здесь — это каждый раз маленькое убийство. Не сознания, а надежды. Каждое утро я открываю глаза в бархатной тьме, и на долю секунды мне кажется, что я слышу дружный смех в доме Марены, запах яблочного пирога, который пекла её мать, и ощущение полной, глупой безопасности.
Я осталась.
И это спасло мне жизнь. И обрекло на вечное чувство вины.
Потом реальность обрушивалась. Не смех, а гулкая, мёртвая тишина. Не запах пирога, а холодный камень и воск. И голос подруги в памяти сменялся другим, низким и бархатным: «Не бойся, мышка».