Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 3)

Это существо, вырезавшее целую деревню, говорило об уважении границ?

Ярость, острая и горькая, вспыхнула и пересилила остаточный страх. Она сожгла ком в груди и дала голос пересохшему горлу.

— Ваше уважение, — прошипела я, и голос мой прозвучал хрипло, но чётко, — проявляется в нападении на беззащитную деревню и истреблении её жителей?

Слова повисли в холодном, спёртом воздухе комнаты. Пламя в его глазах будто замерло, превратившись в твёрдый, полированный янтарь. Вся каменная маска его лица не дрогнула, но в нём появилось нечто новое — абсолютная, ледниковая пустота. Онемение. Не гнев, не раздражение, а полное отсутствие реакции, словно я не произнесла обвинение, а просто чихнула.

Эта тишина была страшнее крика.

Он разогнулся, оторвав руки от кровати. Его движение было по-прежнему плавным, но теперь в нём чувствовалась каменная тяжесть. Без единого слова, не оглядываясь, он развернулся и вышел из комнаты. Массивная дубовая дверь, которую я раньше не замечала, скрытая в тени стены, закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась одна.

Тишина обрушилась на меня со всей своей подавляющей тяжестью. Она была густой, звонкой, наполненной биением собственного сердца.

Я задохнулась в ней.

Ноги сами понесли меня с кровати. Шёлк сорочки обвился вокруг коленей. Ковер был неожиданно тёплым под босыми ступнями.

Я подбежала к двери, безумно нащупала ручку. Тяжёлую, литую, холодную. Дёрнула. Ничего.

Дёрнула снова, вложив в движение всю силу отчаяния. Замок не поддался.

Я была заперта.

Прислонившись лбом к гладкой, прохладной древесине, я зажмурилась, пытаясь перевести дух.

Комната… Теперь, когда его присутствие не давило на сознание, я смогла её осмотреть.

Она была огромной и мрачно-великолепной. Стены, обшитые тёмным дубом, уходили ввысь, к сводчатому потолку, терявшемуся в тенях. В них были встроены высокие, узкие окна, завешанные плотными портьерами того же темно-синего бархата, что и балдахин.

Ни намёка на дневной свет. Горели несколько светильников на стенах, не свечи, а какие-то матовые шары, излучавшие призрачное, серебристое сияние, не отбрасывающее теней. Камин с синими углями. Книжные шкафы, доверху набитые старыми фолиантами в потёртых кожаных переплётах. Массивный письменный стол, на котором царил идеальный порядок: перья, чернильница, стопка бумаги. И повсюду странные безделушки: хрустальная сфера на позолоченной подставке, причудливая статуэтка из чёрного дерева, похожая на гибрид птицы и змеи, изящный музыкальный инструмент с порванными струнами.

Это была не просто комната. Это была витрина. Витрина вещей, собранных за века. В ней не было жизни, не было уюта.

Была лишь холодная, мёртвая эстетика коллекционера.

И я была новым экспонатом в этой коллекции.

Мысль заставила содрогнуться. Я оттолкнулась от двери и, прижимая к груди края сорочки, сделала несколько шагов по ковру. В углу стояло большое зеркало в раме из чёрного дерева, инкрустированное перламутром. Я подошла к нему, нехотя, как к краю пропасти.

В отражении на меня смотрела бледная, истончённая страхом девушка. Каштановые волосы, обычно собранные в тугую косу, теперь рассыпались по плечам беспорядочными волнами. Кожа действительно казалась фарфоровой, почти прозрачной, с синеватыми прожилками у висков. А глаза… мои зелёные глаза были огромны, в них стоял немой ужас и неверие. Я была тенью себя прежней, закутанной в дорогой, но чужой саван.

Кем я была здесь, в этой позолоченной клетке?

Деревенская девушка, умевшая доить коров, печь хлеб и вышивать скромные узоры. Никчемная добыча для существа, которое, судя по всему, владело временем и смертью.

Внезапно в памяти вспыхнуло его лицо в момент моего обвинения. Не гнев. Пустота. Именно это ранило больше всего. Он не стал оправдываться, злиться, отрицать. Он просто… отстранился. Как будто мои слова, моя боль, само существование моей деревни не имели для его вселенной никакого веса.

Что он от меня хочет? Почему пощадил меня? И что значит это «пока что»?

Я опустилась в кресло у камина, то самое, в котором сидел он. Оно всё ещё хранило лёгкий, едва уловимый холод, исходящий от него. Обняла себя руками, пытаясь согреться. Синие угли в камине не давали тепла, лишь мерцали, как глаза спящего чудовища.

За дверью не было слышно ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни привычного деревенского гула. Только абсолютная, гнетущая тишина замка, погребённого во тьме.

И я понимала, что мой кошмар не закончился. Он только сменил декорации. Из дождя и крови я попала в шёлк и мрак. И моим тюремщиком был не разъярённый зверь, а холодный, расчётливый коллекционер, в чьих глазах я прочла лишь одно: интерес.

Страшный, бездушный интерес к новому, диковинному экземпляру.

Я закусила губу до боли, чтобы не закричать. Кричать было некому. В этом великолепном, мёртвом мире выжить можно было только сохранив рассудок. И я поклялась себе, что сохраню. Ради памяти о дыме родного дома. Ради тех, чьи голоса умолкли в ту ночь.

Даже если мне суждено быть мышкой в ловушке, я буду мышкой, которая помнит своё имя. И которая, быть может, однажды найдет в этой ловушке брешь.

Глава 2. Брешь в тишине

Время в ловушке теряет привычный ход. Я не знала, сколько часов, а может, и дней, провела в этой комнате. Сон накатывал урывками, короткими и тревожными, полными обрывков кошмаров: стук дождя по ставням, запах гари, горящие янтарные глаза в темноте шкафа. Я просыпалась в холодном поту на чуждой шелковой простыне, и первым делом мои пальцы нащупывали складки сорочки — материальное доказательство того, что это не сон.

Голод и жажда были навязчивыми, унизительными спутниками. Я стыдилась их, как стыдятся телесных потребностей на похоронах. Как можно хотеть есть, когда весь твой мир обращён в пепел?

Но тело, глупое и живучее, требовало своего. И в какой-то момент, когда сухость в горле стала нестерпимой, я заметила на столике у кресла кувшин и бокал. Подошла с опаской, как к расставленной ловушке. Вода была ледяной, кристально чистой, безвкусной. Она обжигала горло реальностью. Рядом лежала тарелка. На ней идеальные, словно восковые, фрукты, которых я не видела даже на ярмарке, и ломоть белого хлеба, такого воздушного, что он казался призраком хлеба.

Я съела. Медленно, ненавидя каждое проглоченное мгновение. Это была пища пленника. Приняв её, я как будто соглашалась с новыми правилами.

Большую часть времени я изучала свою тюрьму. Комната не собиралась выдавать своих тайн. Книги в шкафах были на древних, мёртвых языках, украшенные витиеватыми гравюрами, от которых веяло холодным ужасом. Струны на том странном инструменте действительно были порваны. Зеркало отражало только моё бледное, всё более неистовое лицо. Окна, когда я набралась смелости раздвинуть тяжёлый бархат, оказались забранными не решёткой, а массивными каменными плитами, вмурованными в стену.

Брешь искалась плохо.

Единственной динамикой в этом застывшем мире была тишина. Она была разной. Гнетущей, когда я оставалась одна. Настороженной, когда за дверью раздавался едва уловимый шорох. Иногда я прижимала ухо к холодному дереву, пытаясь уловить звуки извне: шаги, голоса, жизнь. Но слышала только собственное дыхание и далёкий, леденящий душу вой ветра (или чего-то иного) за стенами.

Он не появлялся.

И от этого его невидимое присутствие становилось лишь ощутимее. Каждый предмет в комнате казался продолжением его воли.

Он знал, что я здесь.

И ждал.

Выжидал, пока страх не переплавится во что-то иное. В отчаяние. В смирение. В благодарность за эту роскошную могилу.

«Нет, — шептала я себе, глядя в пустые глаза хрустальной сферы. — Ты не дождёшься, Люциус».

Я дала ему имя. Выбрала самое резкое, самое варварское из тех, что приходили на ум. Это лишало его ореола непостижимости, превращало из силы природы в существо, которое можно назвать. Пусть даже только в мыслях.

На исходе третьего, как мне казалось, дня случилось первое событие. Дверь открылась без предупреждения. Я замерла у камина, сердце колотилось где-то в висках. Но вошла не его высокая, тёмная фигура. Вошла женщина. Вернее, тень женщины.

Она была невероятно худа, облачена в простое серое платье, а её лицо под белым, накрахмаленным чепцом было бледным и абсолютно безразличным. Взгляд пустых, светлых глаз скользнул по мне, не задерживаясь, словно я была ещё одним предметом мебели. В руках у неё был поднос.

— Повеление Господина. Вам следует поддерживать силы, — произнесла она голосом, лишённым интонаций, словно читая с листа. Поставила поднос на стол рядом с фолиантами, взяла пустой кувшин и вышла, бесшумно закрыв дверь.

Я ждала, что щёлкнет замок. Но тишина оставалась просто тишиной.

Я медленно подошла к двери. Рука дрожала, когда я нажала на ручку.

Она поддалась.

Сердце забилось с новой, бешеной силой. Ловушка приоткрылась. На секунду.

Или это была новая игра? Новая приманка?

Я высунула голову в коридор. Он был длинным, погружённым в тот же полумрак, стены украшены мрачными гобеленами, изображавшими сцены охоты, где тёмные рыцари преследовали не оленей, а существ, слишком похожих на людей.

В конце коридора мелькнул серый подол платья служанки и скрылся за поворотом.

И ни души.

Брешь. Временная, зыбкая, но брешь.