Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 2)
Кучер, такой же бледный и безэмоциональный, уже сидел на облучке. Он лишь кивнул, увидев приближающегося господина с девушкой на руках. Дверца кареты отворилась сама собой.
Мужчина на мгновение задержался, глядя на лицо спящей девушки. Капля дождя скатилась с её ресницы, как слеза. Он осторожно ступил внутрь, устроившись на кожаном сиденье и удерживая её на коленях. Дверца захлопнулась, отгородив их от бойни, от дождя, от этого мира.
— Трогай, — раздалась команда из глубины кареты, и кучер щёлкнул вожжами.
Карета тронулась с места, колёса с хлюпанием разрезали грязь. Она набирала скорость, увозя их прочь от дымящихся развалин, от криков, превратившихся в стоны, а затем и в полную, мёртвую тишину.
Внутри было темно и тихо. Только стук колёс по ухабистой дороге да ровное, глубокое дыхание девушки нарушали покой.
Он не сводил с неё глаз.
Его разум, обычно холодный и расчётливый, был в смятении. Он взял её, потому что её красота поразила его, как удар молнии. Потому что она вызвала его интерес своим замедленным, глухим сердцебиением. Потому что её жизнь пела для его древних чувств чистой, незнакомой нотой.
Но что теперь?
Убить её и выпить эту дивную кровь, превратив момент экстаза в вечность?
Оставить себе и мучить её в назидание остальным?
Или хранить как диковинку, как живой портрет, который со временем поблекнет и умрёт?
Или… Нет.
Он отогнал последнюю мысль. Она была слишком опасной, слишком человечной.
А он презирал род человеческий.
Его палец провёл по её щеке. Кожа была такой же мягкой, как и казалась, и тёплой. Слишком тёплой для его вечного холода. Карета мчалась в ночь, унося их в неизвестное будущее, где судьба спящей девушки с изумрудными глазами и судьба шестисотлетнего вампира оказались причудливо и необратимо переплетены одним мгновением ужаса, одним взглядом и тихим стуком сердца, услышанным сквозь гул смерти.
Охота закончилась.
Но что началось, он и сам пока не знал.
Глава 1. Прах и шёлк
Просыпалась я медленно, утопая в сопротивляющейся сознанию мягкости. Веки были свинцовыми, а в ушах стоял глухой, ровный гул, будто я долго пролежала с головой под водой. Мысль пробивалась сквозь вату небытия: сон, это всё ещё сон. Я пыталась уцепиться за это, как утопающий за соломинку.
Потому что альтернатива была немыслима.
Я открыла глаза. Над головой вместо привычных потрескавшихся балок с сеткой против насекомых копился сумрак. Тяжёлый, бархатный, тёмно-синий, почти черный. Я медленно перевела взгляд вбок. Спускались струящиеся складки того же бархата, отороченные сложной вышивкой серебряными нитями — причудливые, мёртвые лозы без листьев. Балдахин.
У меня сжалось сердце, и я резким движением, от которого заныли виски, села на кровати.
Это была не моя небольшая лежанка с соломенным тюфяком. Это был монумент из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, лапчатые ножки которого заканчивались звериными когтями, впившимися в ковёр.
Ковёр… Его густой ворс был цвета запекшейся крови и поглощал весь свет, которого, впрочем, в комнате было катастрофически мало. Воздух пах странно: холодным камнем, воском давно погасших свечей и чем-то ещё… сладковатым, приторным, как увядающие цветы.
«Кошмар», — яростно прошептала я про себя, впиваясь ногтями в шелковистую ткань простыни. Это продолжение того кошмара.
Деревня. Дождь. Крики. Тени с глазами, горящими в темноте… и Он.
Тот, кто нашёл меня.
Это всего лишь сон. Сейчас я проснусь в своей комнате, услышу крик петуха, запах дыма из печи…
Но петухи, похоже, пели в ином мире. А дым, который я помнила, был горьким и едким, от горящих домов.
Я судорожно подтянула колени к груди, ощущая, как тонкая, невесомая ткань ночной сорочки скользит по коже. Это был не грубый лён. Это было что-то воздушное, чужое.
— Добрых сумерек, — прозвучал голос.
Он не возник из тишины. Он материализовался в самой тишине, став её плотью и смыслом. Низкий, бархатный, с ленивой, растянутой интонацией, будто говорящий только что пробудился от столетнего сна и каждое слово было ему в новинку.
Ледяная игла пронзила меня от темени до пят. Я рванула головой на звук.
В огромном кресле у камина, в котором тлели не дрова, а какие-то синеватые, почти не дающие тепла угли, сидел Он.
Тот самый мужчина из кошмара.
Тот, кто шагал по дому сквозь хаос, как король по бальному залу. Тот, чьи глаза…
Сон рассеялся, как дым на ветру. Осталась только леденящая, тошнотворная реальность.
Это не сон.
Он реален.
И я действительно здесь.
Он не двигался, лишь наблюдал. Его черты, казавшиеся в полумраке той ночи размытыми, теперь были высечены с беспощадной чёткостью. Лицо бледное, как лунный камень, лишённое и намёка на кровь или жизнь. Ровное, высокое чело, резко очерченные скулы, которые бросали глубокие, неестественные тени.
И волосы. Волосы цвета воронова крыла, абсолютно чёрные, отливающие синевой, собранные у затылка, но несколько прядей выбивались, обрамляя это бесстрастное полотно. А глаза… Боже, глаза. Я думала, в ту ночь мне померещилось.
Но нет.
Они горели.
В прямом смысле. В их золотисто-янтарной глубине плескалось настоящее, живое пламя, как в глубине дорогого коньяка, поднесённого к огню. Они пылали в полутьме комнаты, два факела в изваянии из мрамора.
Дыхание перехватило. Я не могла издать ни звука, только грудная клетка судорожно вздымалась, предательски выдавая панику. Я чувствовала, как учащённо бьётся сердце где-то в горле, готовое вырваться наружу.
Он, не спеша, оторвался от спинки кресла и поднялся. Движение было плавным, слишком плавным, лишённым человеческой инерции. Он был высок, невероятно строен, затянут в простой, но безупречно сидящий камзол и узкие брюки чёрного цвета. Казалось, он не просто носитель тьмы, а её квинтэссенция, её аристократическая ипостась.
Медленно, с тихим шорохом сапог по ковру, он приблизился к кровати. Остановился у изножья и оперся на массивную резную перекладину ладонями. Его фигура нависла надо мной, не заслоняя свет (какой уж там свет), а заслоняя само пространство, оставляя лишь его, эту комнату и мой ужас.
— Не бойся, мышка, — произнёс он, и в его голосе прозвучала катящаяся волна какого-то странного, извращённого утешения. — Я не трону тебя. Пока что.
Мозг, онемевший от страха, наконец, дрогнул и начал выдавать обрывочные, панические мысли.
Мышка.
Он назвал меня «мышкой».
Где я?
Что это за место?
Моя сорочка…
Взгляд скользнул вниз, по тонкой ткани, покрывавшей меня. Это была не простая, домотканая рубаха с кружевами по горловине. Это был струящийся шелковистый батист цвета слоновой кости, с изысканной, почти невесомой вышивкой на тонких бретельках и у линии декольте.
Чужая одежда.
Волна жара, а следом — леденящего стыда, накатила на меня. Я инстинктивно рванула за шелковое покрывало, пытаясь укутаться в него с головой, спрятать своё тело, свою уязвимость. Смущение сменилось яростью — чистой, животной, отчаянной. Я подняла на него взгляд, и в нём теперь был не только страх. Там полыхал гнев.
Угол его идеально очерченного рта медленно пополз вверх. Улыбка была безрадостной, хищной, изучающей. Она обнажила идеально ровные, ослепительно белые зубы. И среди них два чуть более длинных, отточенных, как иглы, клыка. Они блеснули в тусклом свете на мгновение, прежде чем губы снова сомкнулись.
Вампир.
Он был вампиром. Не страшной сказкой из прабабушкиных рассказов, а живым воплощением кошмара из плоти, холода и острейших клыков. Это знание, наконец, уложилось внутри не теорией, а леденящей, неоспоримой правдой.
— Тебя переодели служанки, — сказал он, словно отвечая на мой немой вопрос. Его голос был нарочито спокоен, почти светски-безучастен. — Не то чтобы я не хотел сделать это сам, но я уважаю чужие границы.
Ложь.
Вся его суть была ложью.