Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 1)
Анит Кейр
Сумрак Вечной Крови
Пролог
Тьма, спустившаяся на деревушку у черты леса, была неестественной. Она не была простым отсутствием солнца — это был живой, густой сумрак, вырвавшийся из чащи и поглотивший последние проблески сумерек. Его спутником стал ледяной, пронизывающий дождь, который не очищал воздух, а лишь смешивался с запахами влажной земли, древесного дыма и… медной остротой крови.
Тишины не было.
Её разрывали на клочья: душераздирающие крики, приглушённые одним ударом; отчаянный плач детей, внезапно обрывающийся; жуткое, слизкое шипение и удовлетворённое чавканье. А ещё громкие, влажные удары по дереву и грязи.
Это были не предметы.
Это были тела.
Трупы в простой крестьянской одежде, забрызганной грязью и алым, устилали единственную улицу, дворы, пороги домов. Их пустые глаза, залитые дождём, смотрели в чёрное небо, не находя ответа.
Война, которую деревня не ожидала и которую не могла выдержать, длилась недолго. Нападение было стремительным и безжалостным. Тени отделялись от большей тени леса, двигаясь с невозможной, кошачьей грацией. Их было человек десять, не больше. Но этого хватило. Жители, застигнутые врасплох за ужином, оказались не стадом баранов, а роем разгневанных пчёл. Беспорядочным, жужжащим от ужаса и отчаянно жалящим.
Кто-то хватал вилы и косы, кто-то пытался бежать в лес. Но пчелиные жала не могли проткнуть каменную кожу, а ноги крестьян не могли сравниться со скоростью вспышки летучей мыши. Резня превратилась в бойню, а бойня — в тихую охоту.
Вскоре криков стало меньше. Теперь слышался лишь дождь, приглушённое рычание, да редкие, последние стоны.
В эпицентре этого ада, в одном из ещё целых, но разграбленных домов, царила звенящая, обманчивая тишина. Внутри пахло разлитым квасом, съестными припасами и страхом. Именно сюда, не обращая внимания на хаос снаружи, вошёл он.
Высокий, статный, закутанный в длинный плащ из чёрной, словно вороново крыло, ткани, он ступал медленно, почти небрежно. Его шаги, тяжёлые и размеренные, отстукивали мрачный марш по скрипучим половицам. Под плащом угадывались дорогие, строгого кроя одежды, а лицо, бледное и прекрасное, как работа мастера-ваятеля из самого холодного мрамора, оставалось бесстрастным. Только глаза, глаза цвета старой крови или дорогого коньяка, тёмно-золотистые, внимательно скользили по углам, цеплялись за детали разгрома: опрокинутый стол, разбитый горшок с остатками варева, кусок чёрного хлеба, упавший в лужу.
Он прислушивался.
Не к затихающей вакханалии на улице, а к дому. К его тишине. Казалось, он слышал, как оседает пыль, как дождь выбивает дробь по ставням, как где-то за стеной падает последняя капля со свечи. Его слух, отточенный веками, был острее любого клинка. Он отфильтровывал ненужный шум, ища одно — лёгкий, живой стук.
Биение сердца.
— Кажется, здесь чисто, — произнёс он наконец, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал в пустоте комнаты неприлично громко. Он был обращён к дверям. На пороге материализовались две тени, такие же высокие, смертельно бледные, но лишённые его аристократичной выдержки. На их губах и под ногтями ещё алели свежие следы пиршества. — Работа окончена. Покиньте это место. Ждите меня у опушки.
Тени, не проронив ни слова, растворились снова. Мужчина медленно направился к выходу, его плащ волочился по грязному полу. Рука уже тянулась к скобе двери, но вдруг он замер. Совершенно неподвижно, как изваяние.
Поворот головы через плечо был плавен и неестественен, как у совы. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, устремился вглубь дома, в тёмный проём, ведущий, судя по всему, в спальню. Он что-то уловил. Что-то, что не совпадало с картиной полной смерти.
Медленно, почти церемониально, он развернулся и пошёл назад. Его шаги теперь звучали иначе, не как марш, а как отсчёт времени, отпущенного кому-то невидимому. Он миновал главную комнату, вошёл в небольшую горницу. Здесь был простой деревянный шкаф для одежды, кровать с соломенным тюфяком, маленькое окошко.
И снова тишина.
Но для него она уже не была пустой. В самом её центре, приглушённое толстой древесиной и тряпьём, стучало.
Стучало отчаянно, часто, как крылья пойманной птицы.
Тук-тук-тук-тук.
Слабый, живой ритм жизни, запертый в темноте.
Он подошёл к шкафу вплотную. Не дыша. Его ноздри слегка дрогнули, улавливая ароматы: запах пота, древесной смолы, овечьей шерсти… и под ним другой, тонкий, едва уловимый.
Запах чистой, незамутнённой страхом (пока ещё) крови.
Запах молодости.
Запах девушки.
На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине тех древних глаз что-то шевельнулось. Холодное любопытство хищника, нашедшего не просто добычу, а нечто… неожиданное.
Его рука в чёрной перчатке медленно поднялась, взялась за холодную железную ручку. И резко, одним движением, отворила дверцу.
И он увидел её.
В тесном пространстве, среди висящих грубых рубах и юбок, стояла, прижавшись в угол, она. И вся его бесконечная жизнь, все его шестьсот лет, наполненные встречами с королевами, куртизанками, знатными дамами и простолюдинками — всё это мгновенно обратилось в пыль.
Он замер, и эта минута растянулась в вечность.
А её сердце пустилось в галоп.
Её кожа была фарфоровая, хрупкая, почти сияющая изнутри. В полумраке шкафа она действительно светилась, как лунный свет, пробивающийся сквозь облака. Длинные волосы цвета тёмного шоколада, с рыжеватыми искорками, какими они бывают у каштана на солнце, рассыпались по плечам.
А глаза…
Огромные, широко раскрытые от ужаса, они были ярко-зелёными, как самые глубокие и чистые изумруды, или как молодая трава после первого весеннего дождя. В них плескался целый океан эмоций: животный страх, отчаянная решимость, недоумение и неподдельная, чистая жизнь.
Девушка судорожно ловила ртом воздух; с каждым её прерывистым вдохом грудь высоко вздымалась под простой, но оттого не менее красивой сорочкой, украшенной скромным кружевом. Она смотрела на него, не моргая, будто пытаясь понять призрак ли перед ней, человек или сам дьявол, сошедший с церковной фрески, пугавшей её с детства. В иной ситуации она, возможно, отметила бы его странную, отталкивающую и притягивающую хищную красоту: идеальные черты, густые чёрные как смоль волосы, собранные у затылка, те гипнотические, горящие в темноте глаза.
Но сейчас её мир сузился до этого взгляда и до собственного бешеного сердца, готового вырваться из груди.
Он, всё ещё находясь во власти ошеломляющего впечатления, машинально сделал маленький, осторожный шажок вперёд. Его рука, уже без перчатки (когда он её снял?), поднялась. Длинные, изящные пальцы медленно потянулись к её щеке, желая ощутить, реальна ли эта лунарная плоть, или это мираж, порождённый дождём и смертью.
И это движение стало спусковым крючком.
Девушка, доведённая до предела, инстинктивно рванулась. Из складок её юбки, откуда он и не ждал, сверкнул в её маленькой ладони короткий, но острый кухонный нож, тот самый, которым она ещё несколько часов назад резала хлеб. Со сдавленным, почти животным звуком она замахнулась, целясь ему в горло или в грудь.
Его реакция была нечеловеческой. Не ускоряясь, без суеты, он просто переместил руку, и его пальцы, холодные и твёрдые как сталь, сомкнулись вокруг её тонкого запястья с такой силой, что она вскрикнула от боли.
Удар не состоялся.
Он даже не посмотрел на клинок. Его глаза, не отрываясь, держали её в плену. Он чуть сильнее, с непререкаемой силой, сжал её руку, и нож с глухим стуком упал на пол, подскочив и замерев рядом с его сапогом.
Теперь между ними не было преград. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд из холодного стал тяжёлым, вязким, как мёд. В нём была не просто сила, но древняя, гипнотическая воля, против которой не мог устоять ни один смертный.
— Успокойся, — прозвучал его голос, но губы, казалось, не шевелились. Слова возникали прямо у неё в голове, тихие и властные. — Успокойся. Спи.
Борьба в её изумрудных глазах стала угасать. Паника и ярость отступили, сменившись пустотой и покорностью. Дыхание выровнялось, веки задрожали. Мышцы ослабли, и она начала медленно, как подкошенный колос, оседать на пол. Её глаза закрылись в последний раз, прежде чем сознание полностью отпустило её.
Она не упала.
Он поймал её в тот же миг, когда её тело обмякло.
Он взял её на руки легко, словно она была пухом, а не живым, дышащим существом. Она безвольно свесила голову на его плечо, и каштановые волосы водопадом спали на чёрную ткань его плаща. Кремовая сорочка выделялась бельмом на черном фоне его одежд.
Он вышел из дома, из этого жалкого укрытия, несущего теперь лишь запах смерти.
Улица встретила их всё тем же адским хором, но теперь он был на исходе. Дождь хлестал по лицу, ветер свистел в разбитых окнах. Мимо пронеслась одна из его тварей, с окровавленным ртом, и остановилась, с любопытством глядя на ношу в его руках. Во взгляде промелькнул немой вопрос, даже намёк на голод. Но стоило ему встретиться со взглядом Господина, как тварь поникла и, шипя, отскочила в тень.
— Всё кончено. Уходите, — бросил он ей вслед, даже не поворачивая головы.
Он нёс свою ношу через всю деревню, шагая через лужи, смешанные с дождём и чем-то тёмным, мимо тлеющих брёвен и бездыханных тел. Он шёл, не обращая внимания ни на что, как король, пересекающий своё опустошённое королевство. В конце улицы, у самой опушки, дожидалась массивная, чёрная карета. Без гербов, запряжённая четвёркой вороных лошадей, которые нервно переступали копытами, чуя нечисть вокруг.