Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 13)
Видели ли они в ней то, что вижу я?
Эти тени за её глазами, эту сталь в позвоночнике, скрытую под мягкостью кожи?
Готов поспорить, они даже не знали её настоящую. Они любили мираж, удобную для них версию. А я… я вижу суть.
О, как же я рад, что она нарушила моё единственное правило.
Такое простое, такое очевидное. Я только удивлён, что она ждала столько дней, прежде чем попробовать. Её терпение почти достойно восхищения. Но её попытка — это дар.
Потому что теперь я могу к ней прикасаться так, как хочу. Наказание за нарушение правила сняло все остальные оковы приличия, которые я на себя напяливал. Меня даже не волнует то, что она теперь боится меня ещё больше. Её живой и острый страх окрашивает воздух между нами в электризующие оттенки. Её взгляд убегает от моего, плечи напряжены до дрожи, когда я приближаюсь.
Но вот теперь в чём вопрос: как долго моя мышка будет играть роль тихой, послушной девочки? Ту, что сидит смирно и повинуется чужим приказаниям. Мне нравится этот чистый и животный ужас в её глазах, он сладок на вкус. Но ещё больше… еще больше мне нравится то, что тлеет в глубине её взгляда. Та самая искорка.
Не послушания, нет.
Тупая, упрямая, едва живая после всего, что я с ней сделал, но не потухшая.
И я намерен эту искру разжечь.
До пылающего пожара.
До пожара, который поглотит её прежнюю личность, её страх, её сомнения. Пожара, в пламени которого родится то, что я в ней видел с самого начала: её настоящее, тёмное, неукротимое «я».
И когда это случится… о, когда это случится, мы посмотрим, кто кого пленит по-настоящему.
Мне не нужна сломленная кукла. Мне нужно пламя, которое будет бороться с моей тьмой, которое я смогу оседлать и направить. Её страх — это топливо. Её ненависть — кислород. А её попытка сбежать… о, это была первая искра.
Я развернулся, и полы халата взметнулись вслед за движением, когда она сорвалась с места и побежала в сторону своих покоев. Уголки моих губ поползли вверх.
Всё идёт по плану. По моему плану. По моим правилам.
И я с нетерпением жду, когда моя тихая девочка наконец-то покажет мне, на какой огонь она действительно способна.
Глава 10. Не рукоять, а лезвие
В тишине покоев, после того как затихли мои громкие мысли, осталось только эхо. Не звука, а приказов и угроз. И внутри меня, поверх этого эха, поднялся хор других, старых голосов. Призрачный хор моей прошлой жизни.
Голос матери, усталый после долгого дня у печи. Голос отца, строгий, но беззлобный. Они звучали в памяти с такой ясностью, что по коже пробежали мурашки. Это были не просто слова. Это был каркас, в который они пытались втиснуть мою душу, как в тесный корсет.
Каркас безопасности. Предсказуемости. Выживания в маленьком мире, где самое страшное это голодная зима или злые языки соседей.
И я слушалась.
Боже, как же я слушалась!
Я замирала, стоило отцу нахмурить брови. Я сглатывала смех, если он был слишком громким. Я сжимала в кулаке желание побежать на дальнее поле, к реке, куда глаза глядят, и покорно шла домой. Я превращала свои порывы в мелкую, безопасную дрожь в кончиках пальцев.
Я была тихой. Удобной. Послушной дочерью, о которой неловко было бы говорить дурно.
И где же я оказалась, а?
Мысль прозвучала не яростно, а с ледяной циничностью. Она повисла в бархатном мраке комнаты, и у неё не было ответа. Точнее, ответ был налицо, и он дышал мне в лицо холодом каменных стен.
Заперта в тёмном замке бездушного чудовища. Похищена существом, для которого правила моей деревни, моих родителей, всего моего прежнего мира были не строками из свода законов, а шелестом сухих листьев под ногами. Моё послушание, моя осторожность, вся моя выстроенная по их лекалам жизнь не спасла меня. Более того, она, возможно, и привела сюда. Потому что именно тихую, затаившуюся мышку он и заметил в шкафу. Тот, кто кричал и бежал, был мгновенно настигнут. А я, научившаяся не дышать, продлила свою агонию. Сделала себя интересной.
Горькая, удушающая ирония сдавила горло. Все их «нельзя» оказались не щитом, а клеткой с хлипкими прутьями, которую снёс первый же ураган.
А что, если…
Мысль, дикая и запретная, прорвалась сквозь пласт многолетнего страха и покорности.
А что было бы, если бы я поступала так, как хочу?
Так, как велит мне сердце и просит душа?
Если бы в тот день я не осталась ночевать у Марены, ослушавшись её робких уговоров? Если бы прислушалась к своему внутреннему голосу, желавшему пойти домой?
Если бы в ту ночь, вместо того чтобы замирать, я выхватила у Марены из рук кочергу и с диким криком бросилась на первого вошедшего в дом тёмного силуэта? Если бы я не пряталась, а бежала, орала, призывала на помощь тех, кто уже не мог прийти?
Я бы умерла.
Да. Скорее всего.
Но я бы умерла собой. Со своим голосом. На своей территории. Сражаясь или пытаясь бежать, но — действуя. Не сжавшись в комок чужого страха в углу чужого шкафа.
И эта мысль, вместо того чтобы напугать, озарила всё изнутри холодным, ясным светом. Как факел в погребе, выхватывающий контуры давно забытых, но прочных стен.
Я больше не хочу слушаться.
Ни их призрачных голосов, доносящихся из пепла. Ни его, холодного и всевластного, диктующего новые, чудовищные правила.
Я хочу…
Я хочу бегать.
Не по тропинке от колодца к дому, а до изнеможения, до хрипа в лёгких, пока ноги не подкосятся, просто чтобы почувствовать, что они ещё мои.
Хочу прыгать через ручьи и валяться в высокой траве, пачкая это дурацкое бархатное платье. Хочу кричать — не от страха, а от ярости, чтобы своды этого проклятого замка затрещали. Хочу плакать — громко, безобразно, выворачивая душу наизнанку, оплакивая всё, что потеряла, а не сдерживая слёзы, как меня учили «держать себя в руках».
Я хочу бить.
Чувствовать удар кулака о камень, о дерево, о что угодно. Хочу разбивать эти прекрасные, бездушные вазы, рвать в клочья старинные гобелены, втаптывать в грязь его безупречный порядок. Хочу оставить на этой идеальной, ледяной поверхности мира хоть один след — след своего разрушения, своего неподчинения, своего существования.
Я хочу сопротивляться.
Не тихим, пассивным неповиновением ученицы, а открытой, отчаянной борьбой.
Хочу бороться.
Даже если это безнадёжно.
Особенно если это безнадёжно.
И тут я задала себе самый главный, самый страшный и самый освобождающий вопрос:
Что я теряю?