Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 12)

Пытка намного более изощрённая, чем кулак или клыки. Это было медленное, методичное стирание границ. Превращение моего тела в объект для его холодного, клинического любопытства, замешанного на чего-то тёмном и древнем, что я не могла назвать, но чувствовала кожей — влажным, липким обещанием насилия, которое ещё не совершилось, но уже висело в воздухе.

Одной рукой он продолжал держать меня за талию, другой медленно, с мучительной нежностью, провёл пальцами по моей шее, от уха до ключицы. Пальцы остановились на горле, не сжимая, а просто обхватив его, чувствуя паническую пульсацию крови под кожей.

— Вот он… ритм жизни, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, голодный интерес.

Не к моей крови в данный момент. К моему унижению. К моему страху. К полной потере контроля.

— Такой громкий. Такой… живой. И всё это — в моих руках.

В этот момент музыка оборвалась на высокой, визгливой ноте. Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Я отпрянула, спотыкаясь, едва удержавшись на ногах. Дыхание срывалось, в глазах стояли слёзы унижения и ярости.

Он стоял, поправляя полы халата, абсолютно бесстрастный. Только его глаза, яркие и горящие в полумраке, выдавали ту дьявольскую усладу, которую он только что получил.

— Урок окончен, — произнёс он ровно. — На сегодня ты научилась достаточно. Ты научилась тому, что даже в самой близости есть иерархия. Что можно касаться, не трогая. Контролировать, не владея. И что твоё тело… — он сделал паузу, и его взгляд медленно, с издевательской оценкой, прошёлся по мне с ног до головы, — …может быть ведомо, даже когда твой дух кричит «нет». Спи, мышка. Тебе приснится этот танец, я уверен.

Он повернулся и вышел, оставив меня одну среди бесконечных зеркал. Я стояла, дрожа, обнимая себя, пытаясь стереть с кожи память о его прикосновениях. Но холод, который он оставил, был не снаружи. Он был внутри.

Я посмотрела в ближайшее зеркало. Моё отражение было бледным, растрёпанным, с огромными, полными стыда и отчаяния глазами. А за моим плечом, в глубине отражения, ещё на миг мелькнула его тень, улыбающаяся и довольная.

Он не причинил мне физической боли. Он сделал нечто похуже.

Он показал мне, что моё тело — не крепость. Что его можно заставить откликаться на врага. Что страх и отвращение могут иметь вкус, который ему нравится. И что самые страшные клетки те, где решётки невидимы, и где тюремщик может в любой момент войти, не ломая замок, а просто… приказав дверям раствориться.

Я побежала в свои покои, чувствуя себя осквернённой. Не потому что он взял силой что-то, что принадлежало мне. А потому что он доказал, что при определённом давлении, под определённым взглядом, у меня может не оказаться ничего, что принадлежало бы мне по-настоящему.

Даже границы моего собственного тела.

Теперь я сижу на полу своих покоев, прислонившись к роскошной, ненавистной кровати. В теле не осталось дрожи. Оно стало тяжёлым, ватным, будто налитым свинцом.

Я вспоминаю эти эпизоды, один за другим.

Боль в челюсти.

Осколки, впивающиеся в ладони.

Давящий холод его пальцев на горле.

И чувствую не новый приступ страха.

Чувствую пустоту. Кричащую, оглушающую пустоту на месте, где раньше были эмоции.

Мне надоело.

Надоело до тошноты, до ломоты в костях, до ощущения, что я сойду с ума.

Надоело вздрагивать при каждом шорохе. Надоело анализировать каждый его взгляд, пытаясь угадать — сегодня будет «учитель» или «палач». Надоело чувствовать себя вещью, которую то бережно изучают под лупой, то швыряют в угол за малейший дефект.

Что он сделает завтра?

Швырнёт меня о стену? Сломает руку за очередную ошибку? Придумает новое, изощрённое унижение?

У каждой пытки есть предел. Её можно терпеть день, два, неделю. Но нельзя терпеть вечность. А то, что он предлагает — это и есть вечность.

Вечность страха. Вечность покорности. Вечность жизни, которая хуже любой смерти.

Я поднимаю голову и смотрю в зеркало. В нём — лицо незнакомки. Бледное, с синяками под глазами и тенью старого синяка на челюсти. В глазах нет ни надежды, ни страха. Только усталость. Усталость всего мира.

И тогда, в этой тишине и пустоте, рождается решение.

Не громкое. Не яростное.

Окончательное.

Всё.

Хватит.

Я больше не хочу играть по его правилам. Не хочу быть мышонком — испуганной зверушкой, которую ловят и тычут мордочкой в её же ничтожество. Не хочу быть ученицей, учителем который стал тюремщик.

Не хочу терпеть.

Если единственный выбор — между вечным рабством и смертью, то выбор очевиден.

Но умирать я буду по-своему.

Не на коленях. Не со слезами. Не тихо.

Если он хочет жестокости — он её получит. Но это будет не его односторонняя жестокость властителя.

Это будет жестокость отчаяния. Жестокость того, кому нечего терять.

Я не буду больше собирать осколки. Не буду замирать от прикосновения. Не буду стараться для его уроков.

Я буду тихим саботажником. Неуправляемой переменной. Песчинкой в шестернях его безупречной машины. Я буду делать ошибки — не из-за глупости, а из принципа. Буду молчать, когда он ждёт ответа. Буду смотреть ему в глаза, когда он ждёт, что я опущу взгляд.

Он может сломать моё тело. Но последнее, что у меня осталось — это моя воля. И я выбираю потратить её не на попытки выжить, а на то, чтобы усложнить ему жизнь. Сделать моё присутствие не интересным экспериментом, а проблемой. Раздражающей, постоянной, неустранимой проблемой.

Пусть убивает.

Но пусть помнит, что убивал он не покорную овечку, а существо, которое до последнего вздоха отказывалось быть тем, чем он хотел его видеть.

Я встаю с пола. Боль в челюсти, воспоминание о осколках, призрак пальцев на горле — всё это теперь не страх. Это топливо. Горькое, ядовитое, но единственное, что у меня есть.

Это не случилось в один день.

Это накапливалось, как яд, капля за каплей, наполняя чашу, которую я таскала в себе. Чашу моего терпения. И вот она переполнилась и перевернулась. Из неё теперь течёт не покорность, а тихая, леденящая решимость идти до конца.

Своего конца.

С завтрашнего дня начинается новая война. Война на истощение. И я уже проиграла её в главном — в шансе на жизнь. Но я могу выиграть её в другом — в том, какую память о себе оставлю. Память не о жертве, а о проблеме.

И для этого стоит дожить до завтра.

Глава 9. Вкус страха, искра ненависти

Воздух в зале был густым и сладким. Не от духов или цветов, а от неё. От запаха её крови, что всё ещё витал в пространстве, смешиваясь со страхом, исходившим от каждого её вздоха. Я стоял в дверях, наблюдая, как она стоит посреди зеркального пространства, скованная, пытающаяся казаться меньше.

И сходил с ума.

Сходил с ума от этого медового, железистого аромата, что кружил голову сильнее любого вина. Я прислонился к косяку, позволяя ему проникать в меня, глубже простого запаха, достигая самой сути. Пробуждая ту животную, первобытную часть моего существа, которую я десятилетиями держал в железных тисках контроля.

Сходил с ума от её внешности. От этой обманчивой хрупкости, которую так хотелось сломать, и от скрытой выносливости, которую так же отчаянно жаждал испытать на прочность.

От того, как свет огня в камине цеплялся за её влажные ресницы, как тень от дрожи ложилась на подбородок. Всё это был нарядный обман. Показная слабость, опущенные ресницы, пальцы, вечно теребящие подол платья — великолепная, раздражающая ложь. Я видел, как напрягались сухожилия на её шее при звуке моих шагов, как зрачки резко сужались, улавливая движение в полутьме.

Она была не фарфоровой куклой, а дикой кошкой в тисках, и каждое её притворное смирение было для меня личным оскорблением.

Всё сложнее.

С каждым днём, с каждым часом наблюдения из тени, всё невыносимо сложнее становилось ненавидеть её за то, что она просто человек. Глупое, бренное, недолговечное создание. Ненавидеть её становилось мучительной, бессмысленной задачей.

Как ненавидеть пламя за то, что оно жжётся?

И всё же…

Она слишком юна, чтобы помнить те события. А дом, в котором я ее нашёл принадлежал семье сапожника , значит ее ничтожная вина передо мной искуплена.

В конце концов, я достаточно её наказал. Убив всех, кто был ей дорог. Я стёр с лица земли её хрупкий человеческий мирок.