Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 14)
Я обвела взглядом роскошные покои. Мягкую кровать, на которой не спится. Стол с яствами, которые не хочется есть. Тишину, в которой сходят с ума.
У меня больше нет дома. Его пепел развеян по ветру.
У меня нет семьи. Их голоса живут только в моей голове, и они звали к покорности, которая меня не спасла.
Нет друзей. Марена лежит в развалинах своего дома.
У меня нет будущего. Только бесконечный сумрак в компании собственного палача.
Он выпьет мою кровь? Пусть.
Он убьёт меня? Что ж, это будет конец.
Но какой конец? Ещё одна тихая, незаметная смерть в его коллекции? Ещё одно «пятнышко», стёртое с карты?
Нет.
Мысль оформилась в твёрдое, незыблемое ядро где-то в груди, холодное и тяжёлое, как тот камень, что я носила для побега.
Мне всё равно, умру ли я. Уж лучше смерть, чем пожизненное заключение в стенах этого красивого, опасного, кровожадного врага. Но даже умирая — я буду сражаться с ним. Я вцеплюсь ему в горло, буду царапаться, кусаться, плеваться ему в лицо своим презрением. Я не дам ему насладиться моей покорной гибелью. Я заставлю его почувствовать мою смерть. Усилием, гневом, борьбой. Я сделаю так, чтобы убить меня было не просто актом, а проблемой. Чтобы он вспоминал обо мне не как о тихой мышке в шкафу, а как о фурии, от которой пришлось избавляться.
Я устала быть тихой. Устала угождать. Устала подчиняться правилам игр, в которых заведомо проигрываю.
Передо мной не стоял выбор «сражаться или выживать». Выживание в его понимании — это медленное умирание в золотой клетке. Это не жизнь. Это отсрочка конца.
Значит, выбор один: как прожить то, что осталось. Как умереть.
И я выбирала бурей.
Дрожащими пальцами я подцепила тонкую цепочку на шее и вытащила кулон, всегда прятавшийся между грудями. Мне нужна была точка опоры. Чтобы заземлиться. Чтобы страх отступил перед чем-то большим.
Это был бабушкин подарок. Я сжала его в кулаке, и углы трехконечной звезды впились в ладонь, как эхо её голоса:
Хорошо.
Значит, хоть перед смертью я побуду собой. Настоящей. Шумной, непослушной, яростной, отчаянной. Той, кем меня так боялись видеть родители. Той, кого они, конечно, любили, но так и не узнали до конца.
Это не было решением сбежать. Побег требовал скрытности, расчёта, подчинения его ритмам. Это было другое. Решение атаковать. Не для победы, её не могло быть. Для утверждения. Чтобы оставить след. Чтобы нарушить монотонность его вечной, скучающей власти.
Лорд хочет подавить меня?
Что ж, подавленность — страшное чувство. Когда человек подавлен, он играет со смертью без варианта выигрыша.
Он считал, что, схватив меня за горло, показал, кто здесь хозяин. Он ошибался. Он показал, что терять мне нечего. А у того, кому нечего терять, есть одна страшная сила — сила абсолютного, безрассудного отказа.
Отказа от его правил. Отказа от страха. Отказа от самой надежды на пощаду.
Я больше не буду играть в его игры. Не буду стараться понять его карты, чтобы обойти. Я буду рвать их. Я не буду искать слепые пятна в его охране. Я буду кричать в его идеальную тишину. Не буду ждать урока.
Я стану уроком сама. Уроком того, как хрупкое человеческое упрямство может превратиться в осколок, режущий по рукам того, кто попытается его сжать.
Я встала и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня бледная девушка с тёмными кругами под глазами и синяками на запястье и скулах. Но в этих глазах, изумрудных и огромных, больше не было прежнего испуга или расчётливой ярости. В них горел новый огонь — холодный, решительный, почти мирный. Огонь принятия.
Я намеренно медленно распустила сложную причёску, которую затянула Лигейя. Каштановые волосы тяжёлой волной упали на плечи. Стянула с себя драгоценную шпильку и швырнула её в угол, где она звякнула о камень. Потом подошла к столу, взяла кувшин с водой и вылила его содержимое на идеально заправленную постель. Вода впиталась в шёлк тёмным, безобразным пятном.
Это были мелочи. Детский бунт. Но это было начало. Первый камушек, брошенный в гладкую поверхность его озера.
Завтра, когда он войдёт, ожидая увидеть сломленную, покорную мышку, он встретит другую.
Он встретит Элисабэтту.
Ту, что больше не боится. Ту, что решила сеять хаос в его царстве порядка, ярость в его обители скуки, жизнь в его мире вечной смерти.
Он хотел сделать из меня лезвие?
Что ж. Лезвия режут в обе стороны. И держать их можно только за рукоять.
А я отныне решила быть не рукоятью, а самим лезвием — обнажённым, острым и готовым вонзиться в того, кто попытается взять его в руки.
Я легла на мокрую простыню, чувствуя, как холодная влага проступает сквозь ткань платья. Это было некомфортно. Неприлично.
Прекрасно.
Впервые за долгие недели я уснула с лёгкостью. Не потому что нашла выход. А потому что перестала его искать.
Я нашла нечто более важное — себя. И теперь мне было что противопоставить его вечности. Мою крошечную, яростную, обречённую, но мою, буйную жизнь.
До последнего вздоха.
Глава 11. И свергнуты чёрные оковы
Я проснулась от того, что в комнате кто-то был.
Это не был звук.
Это было присутствие. Ледяное давление в самой тишине, густое и осязаемое, как паутина. Оно остановило мне дыхание и заставило сердце колотиться где-то в горле. Каждый волосок на коже встал дыбом. Я не видела движения в кромешной тьме, не слышала ни вздоха, но моя кровь, мои нервы, всё мое естество завывало сиреной опасности.
Медленно, будто против невидимого течения, я повернула голову на подушке.
И увидела его.
Кайрос стоял у камина, где давно погасли угли, сливаясь с тенями так, что казался их олицетворением. Лишь высокий, неестественно неподвижный силуэт. И два приглушенных мерцания там, где должны быть глаза.
Он смотрел. Просто наблюдал, как я сплю.
Ледяная волна ужаса вырвалась из горла хрипом. Но почти одновременно, из самых глубин, поднялось другое чувство. Едкое, тянущее… и развращающее. Непристойное любопытство, острый интерес хищника к хищнику. Мой собственный внутренний демон просыпался, отвечая на его вызов.
Я дёрнулась, спуталась в одеяле и соскочила с кровати, отпрянув к стене. Сердце колотилось так бешено, что звон стоял в ушах.
Кайрос не пошевелился. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей взъерошенной фигуре, дрожащим рукам, волосам, растрепавшимся во сне. И в нём не было ни гнева, ни даже интереса. Лишь бездонная, всепоглощающая скука и то снисхождение, с каким взирают на перепуганного зверька.
— Сегодня, — произнёс он наконец. Его голос был тихим, ровным, бесцветным, как гладь мёртвого озера. — Я устраиваю обязательный приём. Прибудут высокородные гости со всех земель. Твоё присутствие обязательно.
Он сделал едва заметное движение подбородком в сторону ширмы. На ней, будто материализовавшись из тьмы, висело платье. Изумрудный, тяжёлый бархат, воронёное кружево у горловины, длинные рукава, скрывающие запястья. Оно выглядело как доспехи, сотканные из ночи и изумрудной пыли. И как саван.
— Надень это.
Потом его взгляд, тяжёлый и неумолимый, сместился на маленькую бархатную подушечку у зеркала. На ней покоилась узкая лента чёрного бархата. В её центре тускло поблёскивал тёмный камень в оправе из призрачного серебра.
— И это. Обязательно.
Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание, как гвоздь.
— Она скажет другим, — медленно, растягивая слоги, заключил он, — что ты принадлежишь мне.
И прежде чем я успела издать хоть звук, моргнуть или перевести дух, его силуэт дрогнул. Не было ни шага, ни звука, ни колебания воздуха. Он просто растворился в тени у камина, исчезнув так же беззвучно, как и появился.
Я осталась одна. Прислонившись к холодной стене, я сжимала в дрожащих пальцах края ночнушки. Тишина, теперь пустая, снова сомкнулась вокруг. Но она уже была отравлена. В ней висел холодный шлейф его неоспоримой воли. И едкий, сладковатый запах ночной власти, крови и вековой пыли.
Лорд сказал обязательно?
Хорошо.
После завтрака, больше похожего на ритуал проглатывания собственного страха, Лигейя помогла мне облачиться в платье. Оно было чудовищно красивым и подходило к цвету моих глаз так, будто было соткано специально для того, чтобы их подчеркнуть.