Анит Кейр – Сумрак Вечной Крови (страница 10)

— Зачем? — прошептала я, и голос мой сломался. — Зачем давать мне надежду?!

— Надежду? — Он слегка склонил голову. — Нет. Я давал тебе практику. Урок выживания в чистом виде. Ты прекрасно справилась с теорией: рассчитала время, нашла слабое место, проявила находчивость. Ты даже выбрала относительно безопасный склон. Но ты забыла главное.

Он замолчал, давая мне понять, что я должна спросить. Я молчала, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам текут горячие, бесполезные слёзы ярости и стыда.

— Что? — всё же сорвалось с губ.

— Ты забыла спросить себя, почему дверь, не использовавшаяся триста лет, поддалась тебе так легко. И почему за всю твою долгую, тщательную подготовку тебя ни разу не прервали. Не потому что ты была так хороша, мышка. Потому что я этого не позволял.

Он произнёс последнее слово с лёгким, изысканным ударением, и оно прозвучало как приговор.

Мой побег не провалился. Он не мог провалиться — потому что это и не был побег. Это был следующий пункт в учебной программе. Страница в учебнике под названием «Как выжить с Кайросом Хейдом: контрольная работа». Мне поставили жирную, унизительную оценку: «Поняла многое. Поняла главное — ничего».

Вся моя гордость, мои хитроумные расчёты были всего лишь реквизит в его инсценировке. Я не пыталась сбежать. Я усердно сдавала экзамен.

И провалила его.

От этой мысли становилось горше, чем от любого плена.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и в этих словах не было прежней огненной силы, только горькая, беспомощная правда.

— Я знаю, — согласился он, и в его голосе вдруг прозвучала та самая, неуловимая усталость, которую я слышала лишь раз, когда он говорил о потере. — Ненависть — честное чувство. Как и любопытство. Ты хотела сбежать от тюремщика. Но ты бежала и от вопросов, которые начинала задавать себе самой. От этого… понимания. Бегство — самый простой ответ. Меня разочаровывает, что ты выбрала его.

Он развернулся, давая мне понять, что спектакль окончен.

— Идём. Ночь холодна, и ты недостаточно одета для настоящего путешествия.

Это был приказ, прозвучавший с такой ледяной простотой, что по спине пробежали мурашки. Я не двинулась с места, вцепившись взглядом в его спину.

— Я останусь здесь, — выдохнула я, и голос мой был тих, но полон последнего, отчаянного вызова.

Он замер, затем медленно, почти церемонно, обернулся. Его лицо в лунном свете было скульптурным и абсолютно пустым. В его глазах не осталось ни тени того азарта, что был минуту назад.

— Нет. Не останешься. Ты нарушила правило. Единственное правило. «Не пытайся бежать». С этого момента, Бэтта, твоя безопасность — более не моя обязанность. Она была частью договора, который ты только что разорвала.

Его слова обрушились на меня не как угроза, а как холодный, юридический факт. Всё, что было между нами — этот странный, извращённый контракт ученичества, эти границы, которые он будто бы уважал — рассыпалось в прах.

Я сама всё сожгла.

— Что… что это значит? — прошептала я, и голос дрогнул не от страха перед лесом, а от страха перед той пустотой в его взгляде.

Он не ответил.

Вместо этого он сократил расстояние между нами. Не с той скоростью, что прежде, а намеренно медленно, давая мне прочувствовать каждый шаг. Он остановился так близко, что холод от него стал физическим ощущением, обжигающим кожу.

— Это значит, что я возвращаю тебя в замок, — сказал он тихо, и его голос потерял последние следы какого-либо человеческого тона. Теперь он звучал как скрежет камня о камень. — Но уже не как ученицу. Ты — нарушительница договора. А с осужденной, которая пытается вырваться из силков, не церемонятся.

Внутри всё застыло. Не было даже ярости. Был ужасающий, отрезвляющий холод. Он больше не играл в учителя. Он сбросил маску. И под ней оказалось нечто, чего я раньше не видела — спокойная, бездонная потребность. Не в крови. В чём-то ином.

В подчинении. В доказательстве власти, которое теперь, после моего предательства правил, могло принять любую форму.

Его рука взметнулась с не человеческой скоростью. Это была размытая тень в темноте. Она впилась в мое запястье. Пальцы сомкнулись вокруг кости с такой силой, что я вскрикнула от внезапной, пронзительной боли. Это не было хваткой человека. Это был стальной капкан. Холод его кожи прожег плоть до самых костей, а давление заставило похолодеть пальцы. Он не просто держал меня, он сжимал, демонстрируя, как легко может переломить тонкие человеческие кости.

— Ты, кажется, забыла, с кем имеешь дело, мышка, — прошипел он, и его лицо приблизилось. В лунном свете я впервые ясно увидела то, что всегда угадывала: абсолютное, хищное отсутствие милосердия в глубине янтарных глаз. Ни тени игры, интеллекта или скуки.

Только плоская, древняя опасность.

— Я не человек, которого можно обмануть и уйти от него в ночь. Я — то, от чего бегут. И я поймал тебя. Снова.

Он дёрнул за руку — не сильно, но с такой непреложной силой, что моё тело рывком отделилось от ствола дерева. Я едва удержалась на ногах, боль в запястье пульсировала горячими волнами. Вся моя отвага, весь расчёт испарились, оставив первобытный, животный ужас.

Вампир. Хищник. Убийца.

Это не были слова из книг. Это была истина, выжженная болью в моей плоти.

— Идём, — это слово прозвучало как удар бича.

Он повернулся и пошёл, не глядя, волоча меня за собой, как трофей, как вещь. Моё тело, глупое и послушное страху, поплелось следом. Каждый шаг отдавался болью в руке. Я больше не думала о лесе, о свободе.

Я думала о том, насколько хрупки мои кости. О том, с какой лёгкостью он мог сделать с ними всё, что угодно. Все его прежние манеры, этот флер аристократической скуки были всего лишь маской. Маской, которую я своей глупой выходкой сорвала.

Он втащил меня в тёмный провал потайного хода за собой и отпустил запястье. На коже остались чёткие, побелевшие от давления отпечатки его пальцев, которые уже начинали багроветь. Они жгли, как клеймо.

Внутри замка, в густой тишине прихожей, он развернулся ко мне. Дверь за моей спиной с гулким стуком закрылась сама собой, отсекая последний намёк на внешний мир.

— Правила изменились, — произнес он, и в его голос вернулась та холодная, отточенная ясность, которая теперь пугала куда больше любого рыка. — Ты добровольно вышла из-под их защиты. Теперь твоё существование здесь определяется не договором, а моей волей. И моим терпением, которое ты сегодня истощила до дна.

Он сделал шаг вперёд.

Я отпрянула, прижимаясь спиной к холодной резной двери, сжимая больное запястье другой рукой. Его взгляд скользнул по этому жесту, и в уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение.

Он видел боль. И это ему нравилось.

— Завтра, — сказал он, растягивая слово, — мы начнём всё с чистого листа. Но уже без иллюзий. Без мнимой безопасности. Ты будешь учиться по-настоящему. И первый урок ты уже усвоила: я не просто твой учитель или тюремщик. Я — твой хищник. И ты в моих когтях.

Он не стал больше ничего говорить. Просто развернулся и растворился в темноте коридора, оставив меня дрожать от холода, шока и пронзительной, унизительной боли в запястье.

Я стояла, глядя в пустоту, где он исчез. Запах сосны и свободы окончательно выветрился, его вытеснил знакомый запах камня, воска и теперь — страха.

Моего страха.

Не от угрозы смерти, а от понимания. Понимания того, кем он был на самом деле. Игра в кошки-мышки закончилась. Кот устал играть и показал когти. А я, мышка, только сейчас осознала, что меня все это время держали над пропастью, притворяясь, что это безопасно.

Я медленно поплелась к своим покоям, каждое движение отзываясь тупой болью в руке. На пороге я остановилась и взглянула на багровеющие отпечатки на своей коже. Это был не синяк. Это была печать. Печать нового положения вещей.

Он дал мне понять это без слов. Один лишь стальной захват, боль и демонстрация превосходства. И это сработало. Голос разума, строившего хитроумные планы, теперь заглушался только одним примитивным сигналом:

ОПАСНОСТЬ. ХИЩНИК. ПОВИНУЙСЯ.

Глава 8. Чаша терпения

Лорд Кайрос Хейд кардинально изменился.

Или он был таким всегда, а первые дни были лишь притворством?

Это не случилось в один день.

Первый раз его пальцы схватили не моё запястье, как тогда, в лесу. Они обхватили мою челюсть, принудительно поднимая лицо навстречу его взгляду, когда я ошиблась в переводе древнего обвинительного акта.

Прикосновение было ледяным и абсолютно властным. Пальцы впились в скулы, заставляя смотреть в его глаза — два плоских, разочарованных янтарных диска. Он не просто держал меня, он фиксировал, как экспонат, лишая воли отвести взгляд. Я застыла, парализованная смесью ужаса и унижения.

Дышать стало трудно.

— Ты оскорбляешь память этих событий своим невежеством, — прошипел он, и его дыхание было стерильным, как воздух в склепе. — Я даю тебе ключи от мира, а ты даже не можешь повернуть их в замке.

Боль была острой и унизительной. Он отпустил меня одним резким движением, будто отбрасывая что-то грязное. Я едва удержалась на ногах. На коже горели белые, а затем багровеющие отпечатки. Слёзы выступили на глазах, но я сжала веки, не давая им скатиться. Не перед ним.

Я просидела над тем свитком до рассвета, и каждый стук сердца отдавался болью в челюсти.