Анит Кейр – Ангедония (страница 7)

Внезапно он схватил меня за запястья и резко поднял их над головой, сцепив в одну мертвую хватку.

Ага, этот парень привык, чтобы ему подчинялись.

Одной рукой он держал меня, а другой грубо задрал футболку, обнажив мой живот и грудь.

– Как красиво, – прохрипел он.

И я была уверена, что это в мои уши стекает жидкий мёд. Его низкий, хриплый от страсти голос оказывал на меня такой эффект, какой не должен бы. Я поймала себя на мысли, что готова позволить ему всё. Прямо здесь, в грязном коридоре бара.

Не мучая ни себя, ни меня он припал к груди. Его тёплый, влажный рот лизал и посасывал, язык вырисовывал круги вокруг соска, а потом зажимал его зубами, вырывая из меня новые и новые стоны. Решив, что вторая грудь обделена вниманием, он переключился на неё, одаривая её такими же ласками и лёгкими покусываниями.

Если бы мне сказали, что это и есть рай, я бы стала самой послушной богослужительницей. Я извивалась в его руках, требуя большего. Он, словно читая мои мысли, оторвался от груди и, подхватив меня под бёдра, заставил ноги обвить его талию. Прижавшись к нему плотнее, я ощутила всю силу его желания. Теперь его очередь стонать мне в губы и я, улыбаясь, краду еще один страстный поцелуй. Он жестко ударяет по мне бедрами и попадает в ту самую точку, где я больше всего хочу его чувствовать. Двигаю попкой и трусь о всю прекрасную длину его возбуждения, заставляя его дышать чаще и глубже.

Внезапный, громкий звук вырвал меня из объятий страсти, развеивая пелену похоти. Я инстинктивно отстранилась от своего чудесного видения. Когда собираюсь спросить не слышал ли он то же, он снова целует меня, скорее всего, чтобы заткнуть мне рот, но мне все равно. Любая причина для того, чтобы его губы были на моих – прекрасная причина.

Снова звук, теперь отчётливый и звенящий, врезался в сознание. И с леденящим ужасом я осознала, что это крик. И что ещё хуже – я знала этот крик. Это кричала Клара.

Молниеносно оттолкнув от себя мужчину-искушение, я спрыгнула на пол, стремительно опустила футболку и бросилась на помощь подруге.

В центре бара какое-то столпотворение и Клара в эпицентре всего этого. Она сурово смотрит куда-то в толпу и держит в руках горлышко разбитой бутылки шампанского. Я начала подходить к ней сбоку, и она, заметив движение периферийным зрением, резко развернулась в мою сторону.

– Моника, вот ты где. – не прозвучало как угроза, её лицо расплылось в знакомой, сияющей улыбке.

Не знаю почему мы использовали чужие имена. Скорее, просто по привычке.

– Что случилось, Ванесса? – Я окинула взглядом её с импровизированным оружием в руке и толпу, окружающую ее. Она не выглядит напуганной. А вот люди вокруг – вполне.

– Ничего такого, с чем бы я не могла справиться. – Она безразлично пожала плечами и, подойдя, протянула свою миниатюрную ладонь. – Нам пора.

Я обернулась назад на случай, если он последовал за мной.

Но из темного коридора надо мной потешалась пустота.

Взявшись за руки мы покинули бар; она все еще хватаясь за разбитую бутылку, а я – за иллюзию образа идеального мужчины.

Следующее утро впилось в мои виски стальными когтями. Каждый пульсирующий удар сердца отзывался эхом в пересохшем горле, напоминая о вчерашнем алкогольном предательстве. Пока страдала от ужасного похмелья поклялась себе, сквозь тошноту и головокружение, что никогда – слышите, никогда – больше не буду так кощунственно смешивать напитки.

В промежутках между безропотным поклонением белоснежному фарфоровому другу, я лежала на холодном кафеле ванной, прижавшись щекой к прохладной поверхности. И в эти редкие мгновения затишья, сквозь похмельный туман, пробивалась навязчивая, сладкая мысль: а что, если те пьяные грезы с участием самого порочного и желанного плода моего воображения… не совсем грезы?

Кончики пальцев дрожаще коснулись губ. И тело, отозвалось внезапной волной жара. В памяти всплыли не тени, а яркие, чёткие образы: шершавые ладони, властно лепившие мою фигуру, влажный язык и лёгкая острая боль от зубов на разгорячённой коже. Я вдруг снова ощутила тот дикий, ни на что не похожий запах – дикого ветра и надвигающейся бури.

И это было реально. Слишком реально.

Но тут же, как удар хлыста, пришла трезвая, язвительная мысль. Нет, алкоголь и моё отчаявшееся одиночество наверняка сговорились. Они взяли заурядного, пусть и симпатичного незнакомца, и дорисовали его, приукрасили, превратили в самую сладкую, самую мучительную иллюзию. Тот бог с голодными глазами и руками, знающими дорогу к раю, не мог существовать. Это был всего лишь мираж, сотканный из паров спирта и моих же тайных желаний. Горькая насмешка моего разума над моим же измученным телом.

Глава 5

На мой взгляд, существует единственная форма человеческого падения – потеря цели.

– Айн Рэнд

Сколько себя помню, в моей голове всегда жили звери. Они бы давно меня съели, если бы я позволила. Нельзя было надолго оставаться с ними наедине и давать им то, о чем они просят. Со временем я научилась их контролировать стала олицетворением хорошей и послушной девочки.

За полтора года работы на Джекса я довела этот внутренний контроль до совершенства и почти забыла о них. Игры разума и психологические манипуляции леденили душу, отвлекая от внутренних демонов. Адреналин и риск стали моим обезболивающим, позволяя чувствовать себя если не счастливой, то хотя бы живой. Но сейчас контроль трещит по швам, размывая границы внутренних оков. Тихий омут внутри меня жаждет выпустить на волю всех притаившихся чертей.

Я слишком долго убегала от себя самой и до сих пор продолжаю цепляться за эту тщетную попытку. Готова поспорить, ничто не убивает тебя так же верно, как твои собственные мысли. Они – те самые монстры, что способны разорвать тебя изнутри.

Первую неделю своего вынужденного отпуска я отбивала пороги офиса, умоляя дать мне любое задание. Но босс был непреклонен. А когда я обратилась к друзьям, надеясь поработать хотя бы над теоретической частью проектов, Джексон узнал и перекрыл мне весь доступ к базе данных.

То была стадия отрицания.

Кто-то когда-то сказал мне, что боль хочет, чтобы ее чувствовали.

Что ж, вынужденное бездействие причиняло мне нестерпимую, давящую боль. А прошло-то всего семь дней.

Заходящее солнце нежно согревает кожу левой щеки, пока я сижу на подоконнике, прислонившись виском к прохладному стеклу. Моя спальня заполняется золотистым светом и начинает дышать теплом, которое просачивается через окно и заставляет стены казаться чуть мягче. В руке бокал вина, на коленях – банка мороженого, словно контрастное сочетание сладкого и алкогольного, помогут смешать прошлое с настоящим.

Заглядываю в бокал с темно-бархатной жидкостью в руке, пытаясь разглядеть во что превратилась моя жизнь.

Вторую неделю я нарекла стадией принятия.

Знаете, как в фильмах бегут навстречу друг другу люди, которые давно не виделись?

Вот так же я теперь бегу навстречу нервному срыву.

Я перечитала горы психологических книг. Они советуют занять тело и разум, насытить жизнь впечатлениями, найти хобби.

Завести новых друзей.

Так что все книги перечитаны, все сериалы пересмотрены. Я даже вернулась к боксу и джиу-джитсу, но ничто не приносит удовлетворения. Ничто не может удержать мое внимание надолго. Картины прошлого, будто кинопленка, постоянно всплывающие в голове грозят свести меня с ума. И я не нахожу ничего лучше, чем глушить их алкоголем и заедать сладостями.

Выходит, моя жизнь сейчас насыщена лишь углеводами. И немного этиловым спиртом.

Может, чуть больше, чем немного.

Вероятно, это не самое мудрое решение, но после всех неудачных попыток заполнить внутреннюю пустоту я заперлась в четырех стенах. В этом вся я: из крайности – в крайность. По крайней мере, моя кровать нравится мне куда больше, чем большинство людей. И хорошо, что я уже взрослая и могу позволить себе всякие интересные занятия.

Депрессию и самокопание, например.

Перевожу взгляд с бокала на панорамное окно, за которым открывается вид на Центральный Парк. Моя квартира находится на 59-й улице, образующей границу между Мидтаунтом и Верхним Манхэттеном. Отсюда с высоты двадцать третьего этажа открывается чудесный вид на обширную зеленую растительность – несколько аллей, составляющие низ лежащий парк. Солнце тянет золотисто-розовый шлейф по стеклу и стены комнаты кажутся мягче, чем днем. На подоконнике стоит стеклянная ваза с засохшими веточками лаванды и маленькая свеча в бокале. Комната вокруг – мой маленький остров в шуме города. Стены окрашены в холодный серый оттенок, тяжелые бархатные шторы темно-лилового цвета и кровать с деревянным изголовьем стоит ближе к стене, на ней лежит тёплый шерстяной плед цвета пепельной сирени, а рядом – ночная тумбочка с лампой под тёплым абажуром. На полу – слегка выцветший круглый ковер от долгих ночей чтения и, хранящий следы моих бесцельных шагов.

Джекс платит нам более чем щедро, так что все мы можем позволить себе жизнь в полном комфорте. Не то, чтобы я нуждалась в деньгах до его появления в моей жизни. Не с моим восьмизначным счётом в швейцарском банке. Но поскольку я предпочитаю не трогать эти средства, переводы от Джекса оказываются весьма кстати.

Опрокидываю бокал, но он оказывается пуст. Со стоном разочарования поднимаюсь со своего «места для страданий» и бреду на кухню. Открываю холодильник – там пусто. С тяжёлым вздохом принимаюсь за инспекцию всех полок и ящиков в надежде отыскать хоть что-то с градусом. Мои труды увенчались успехом: в глубине шкафчика, припрятанное на самый чёрный день, красовалось «Шато Каберне Совиньон» 1992 года. Мысленно похвалила себя за предусмотрительность и щедро наполнила бокал этим божественным нектаром.