Анхель Блэк – Падение Луны (страница 49)
– Я знал, что ты намеренно сохранил жизнь своему щенку. Знал, что ты не смог убить Грея, когда он лишился Дара. Ты слаб, дитя мое. Так всегда бывает, когда пытаешься приблизиться к человеческой сути. Вы, Грехи, слишком привязаны к Физическому миру, слишком зависимы от людей и их состояния, слишком хотите быть настоящими и живыми. – На последних словах красивое лицо Мирзы исказила гримаса отвращения. – Мой брат Кадасси тоже был таким. Эрха взрастил в нем это человеческое, приземленное, что не должно даже касаться нашей сути. Он питал слабость к человеческим чувствам. Они же его и погубили.
Хайнцу отчаянно хотелось спросить, что же стало с Кадасси, что стало со всеми Пятью Братьями, но он заставил себя молчать и слушать. Он знал, что эта комнатка – последнее, что он увидит в этом мире. Закрытая на замок дверь свидетельствовала о том,
Мертвые Грехи не разговаривали.
– Я позволил тебе эту слабость, Хайнц, – снова заговорил Мирза. Он продолжал смотреть на него со смесью неприязни и разочарования. – Я дал тебе возможность оставить в живых тех существ, что по какой-то причине были так дороги тебе. Я мог убить их. Отнять у тебя. Но я прощал тебе это, ведь ты был идеальным и безупречным. Ты самое гениальное создание, когда-либо жившее среди Грехов, Хайнц. Я подвел тебя хоть раз? Ты ведь стал собой благодаря мне. Я помог выбраться тебе из того болота, в которое ты снова сунулся, и ради чего? Ответь мне.
– Все идеальное рано или поздно устаревает и ломается, – ответил Хайнц, не желая более молчать.
– Ты уже был сломан, дитя мое. Сломан еще тогда, когда я тебя нашел. – Мирза издал тихий смешок. Он на минуту замолчал, пялясь из полумрака, точно змея перед броском, затем медленно шагнул ближе и склонился, отчего кудри волос с шорохом свесились на обнаженную грудь. Сапфировые глаза лукаво прищурились, красивые губы изогнулись в усмешке, произнося ужасающие в своей правде слова: – Что такого сказал тебе мальчишка из забытой Богами деревушки Гелид-Монте, чего не предложил тебе я?
– Он тут ни при чем, – слишком быстро ответил Хайнц, тут же дав себе мысленную затрещину. Его бросило в жар. Он не хотел впутывать Алоизаса с Хальвардом еще сильнее. Это дерьмо изначально он делал своими руками, и только ему отвечать перед Мирзой. Хайнц мог быть подлым и беспощадным, но всегда отдавал себе отчет в том, что делал.
Мирза расплылся в издевательской улыбке, делая еще один шаг к замершему каменным изваянием Хайнцу. Он понял, что поймал Греха на крючок, и собирался как следует этим воспользоваться, но Хайнц не намеревался давать ему ни единой возможности увести разговор в сторону Алоизаса и его брата.
– Ты обманул меня, – резко бросил Хайнц, мысленно похвалив себя за храбрость. Он и подумать не мог о том, что ему хватит смелости выплюнуть эти слова в лицо Высшего Божества с такой неприязнью.
Мирза даже выпрямился от подобной наглости, идеальное лицо вытянулось от изумления, а губы приоткрылись в немом вопросе.
– Ты обманул меня. И обманывал с самого начала. – Хайнц заставил себя звучать твердо, уверенно, словно был с ним на равных. Он не станет умирать, унижаясь и ползая в ногах Мирзы, даже если он Божество. – Ты сказал, что Герман может переродиться, потому что Избранные всегда перерождаются, но Грейден не он. И никогда им не был. Ты с самого начала знал, что он должен выбрать Фергуса, так почему… – Договорить Хайнцу не дала жесткая хватка, сжавшая горло с такой силой, что Грех удивился, как ему не сломали шею.
– Замолчи. Не моя вина, что ты искал не там, Хайнц. – Мирза больше не улыбался, выпустив все шесть рук. Его изнеженные пальцы оказались жесткими, сильными и сжимали ровно так, чтобы позволять Хайнцу сипло дышать, не давая ни потерять сознание, ни сказать что-то.
Грех захрипел, невольно вскидывая руки, чтобы вцепиться в предплечья Божества, но запястья тут же перехватили другие руки, рывком опуская вниз. Четвертая ладонь Мирзы зарылась в волнистые волосы Хайнца, стягивая их в неопрятный пучок на затылке до боли. Мирза шагнул к нему, стискивая пальцами руки, волосы и горло Греха, силой заставляя опуститься перед собой на колени.
– Почему… – через саднящее, полыхающее от боли горло прохрипел Хайнц, и Мирза любезно ослабил хватку на шее. – Почему ты не убил их сам… если они… тебе мешали?
– Потому что я Божество, Хайнц, и не мне марать руки чужой кровью. Я слишком чист для подобного, – елейно улыбнулся Мирза. – Но это не значит, что я не убью тебя. Потому что ты чудовище, скверна этого мира. То, что ты сделал, – предательство, а убивать предателей не грязно. Это праведно, дитя мое. Надеюсь, ты покаешься в своих грехах и уйдешь на покой мирно. Мне не хочется долго возиться.
На стенах задрожали амулеты, завибрировали картины от всплеска божественной силы, а запах аканта стал настолько ярким, что забивал ноздри и мешал дышать. Хайнц хотел бы подняться, но тело наливалось слабостью, словно из него вынули все мышцы и кости. Он чувствовал себя безвольной куклой во власти шести рук и ничего не мог противопоставить этому, отчего еще больше раздражался. Пальцы с новой силой стиснули его запястья, заставляя раскалиться браслет. Одна ладонь продолжала сжимать волосы, вторая – горло. Казалось, что он вот-вот почувствует пальцы Мирзы внутри собственной глотки – настолько сильно аккуратные ногти впивались в кожу. Две прохладные ладони легли на щеки, большие пальцы надавили на глаза, закрывая веки. В ушах грохотал пульс. Хайнц чувствовал, что Мирза сейчас или выдавит ему глаза, или сломает челюсти, раздавит голову и выдерет гортань, но время шло, и ничего не происходило.
– Ты раскаиваешься в том, что сделал? – Среди царившего вокруг хаоса голос Мирзы звучал противоречиво мелодично и добродушно.
Хайнц стиснул зубы, чувствуя острое давление на глазные яблоки, через сдавленное горло дыхание вырывалось жалкими хрипами. Кажется, запахло жженой плотью, но за столько лет Хайнц настолько свыкся с этим запахом, что не обратил внимания.
Мирза ослабил хватку, позволяя Греху открыть глаза и держа его лицо в ладонях бережно, почти любяще, если бы не цепко сжимающие шею и волосы пальцы.
– Ты раскаиваешься, дитя мое? Я не слышу твой чудесный голос. – Божество склонилось ниже, и по телу Хайнца пробежали мурашки от проникновенного шепота. – Мертвые Грехи не разговаривают.
Хайнц охнул, дернулся в божественных руках.
Он все знал.
Не нужно как-то изворачиваться, скрываться и пытаться юлить. Мирза был и оставался Божеством, одним из Божественных Братьев, и кто такой Хайнц, чтобы надеяться, что может обмануть его? Он читал его как раскрытую книгу с самого начала. Он знал, что этим все кончится. Знал, что в итоге Хайнц окажется слаб. Знал, в чем заключалась слабость, и игрался с этим. Покровитель театров любил масштабные представления, и Грех, посчитавший себя близким к Алторему, устроил самое грандиозное из них.
Но выступление заканчивалось, занавес опускался, и Хайнц медленно умирал на немеющих от жесткого пола коленях.
Божественная энергия обволакивала изнутри и снаружи, по губам стекла теплая кровь, а комната вокруг стала лишь смазанными очертаниями.
– Я расскажу тебе историю, дорогой. Ночь впереди долгая, умирать не так-то просто, Хайнц. Тебе нельзя уйти легко, – продолжал проникновенно шептать Мирза. Его голос звучал будто в голове Хайнца, захватывал сознание в плен антрацитовых пальцев, сжимал в болезненных объятиях. – В далеком-далеком мире родилось два принца: Луна и Солнце. Они были копиями друг друга, словно отражение в зеркальной глади, но вот незадача: первый брат, Солнце, был одарен благами их мира, а Луна скрывался в его тени. Их мир оказался разрушен, но братьев спасли. Они вознеслись и стали Божествами, и все бы ничего, да только Луна так и остался лишь тенью своего Солнца-брата. Луна был отвергнут своим миром, отвергнут родителями и новым пристанищем. Ему не досталось ничего. И знаешь, что решил Луна? Что если хочешь получить что-то, нужно действовать самому, а не ждать. Мир полон несправедливостей, но Луна прекрасно это видел и мог сделать мир лучше. Крестейр станет лучше, Хайнц, если в нем не будет Пятерых Божеств. Под одной дланью он станет одним из могущественных миров, где всем воздастся по заслугам, а не за то, какими они родились. Братец-Солнце сожрал своих детей и пал, туда ему и дорога. Фукурокудзю навеки уснул в своих медитациях и покое, как того и хотел. Джиан получил сполна, а несчастный Эрха закрылся в своем трауре навечно. Ему нет дела до Крестейра.
Находясь на грани реальности и бессознательного, Хайнц все же сумел издать пораженный вздох:
– Это ты… ты убил их всех?
– Я? – Мирза засмеялся. – Ты плохо слушаешь, мое разочарование. Я не сделал ничего. Мои руки чисты. Но ты, Хайнц, сделал для этого очень много. Можешь бесконечно лгать самому себе, что все осознал и исправился, но ты уже все сделал, а сделанного не воротишь, как любят говорить в Ригенте. Это ты впустил Их в Крестейр, Хайнц.
Грех почувствовал, как подавился кровью от судорожного вздоха. Его глаза заслезились, горячая влага потекла к ушам, запутываясь в стиснутых в кулак Божества волосах. Пальцы Мирзы надавили на горло, губы шептали в самое ухо, забирая по крупице сознание, заставляя Хайнца биться в агонии и диком коктейле из стыда, понимания и сокрушения.