Angelina More – Ты сможешь меня простить? (страница 5)

Господи, куда я попала? Неужели такое ещё существует, в ниши дни-цивилизации?

– Выйдем,– слышу сквозь шум в ушах после удара по щеке и спустя несколько секунд понимаю, что в палатке осталась одна.

Вытираю кровь с подбородка. Козёл, сильно ударил. Будет гематома.

Как же холодно, зуб на зуб не попадает. Я понимаю, что это не из-за холода. Это из-за страха. Удушающегося, порабощающегося страха. Солёные дорожки даже не думали останавливаться. Что теперь будет? Как моя крошка? Я даже представить не могу как мои родители и что они чувствуют. Только, когда у вас есть собственные дети можно понять фразу: «будут свои дети – поймёшь».

Я облокотилась на столб, который стоит посередине палатки и начала осматриваться.

Сижу напротив выхода. Слева от меня спальное место. Всё завалено подушками, пледами. Справа небольшой импровизированный столик и место для костра рядом с ним. Я настолько была измотана событиями своей жизни, которые изменяется с неимоверной скоростью, что не поняла в какой момент меня сморил сон.

***

Резко просыпаюсь от того, что на меня выливают воду. Откашливаюсь и не могу понять, что происходит. Смотрю перед собой и вижу ноги. Подняв голову, встречаюсь с тёмно-зелёными глазами.

– У тебя что со всем нет чувства самосохранения? Ты разве не поняла, что ты не имеешь права поднимать глаза на хозяина, пока тот тебе не разрешит?

– Можно было нормально разбудить, – бурчу себе под нос. И только после того как сказала, поняла, что мои слова были услышаны. Глаза стали чёрные, брови свёл, губы поджал и смотрит на меня, как будто хочет расчленит. Вздёргивает резко на ноги и хватает за шею. Другой рукой обманчиво- нежно гладит то место, где образовалась гематома.

– За такие слова давно бы уже получила плетью. Но сейчас у меня на тебя другие планы, – говорит обманчиво-спокойно. Голос завораживающий. Я и не думала, что голос у чудовище может так звучать.

– Зачем я вам? Отпустите меня, – лепечу, стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо и меня можно было понять. Сжимает руку на моей шеи чуть сильнее и приближает своё лицо к моему.

– Ты ещё не поняла, куда попала? Ты в пустыне, Нунна(1). Здесь другие законы и правила. Обращайся ко мне «мой господин». И ответ на твой вопрос- никогда, – последнее слово произносит чётко, уверенно и громче. Отходит от меня на несколько шагов.

ЧТО? Не могу до конца осмыслить сказанное. Смотрю на него ошарашенными глазами.

Ноги, совсем, не держать и я медленно оседаю на мягкий ворс..

Как никогда? Единственное, что я услышала из того, что он сказал. В голове как заклинило.

Никогда…

Никогда…

Никогда…

Так, Надя, успокойся. Если впадёшь в панику, не сможешь здраво мыслить. Соберись.

Меня похитили. Перевезли через заграницу пока я была без сознания. Единственное куда они меня могут отпустить – это в руки смерти. Теперь я это отчётливо понимаю.

Ничего вокруг не замечаю и только, когда меня ставят на ноги, смотрю в ярко-зелёные глаза.

– Стой!– встряхивает меня, словно тряпочную куклу. Голос звучит так, как будто отдаёт приказы. – На, – протягивает пару кусочков мясо, но в нескольких сантиметров от меня – падают на коричневый ковёр, оставляя жирные следы, – ешь и выдвигаемся, – специально так сделал.

Перевожу взгляд на мясо, пахнет вкусно. В желудке засосало, понимаю, что в последний раз ела только в кафе. Но осознание, что он так сделал, приводит меня в бешенство. Я не животное, чтобы есть с пола. Я – человек. Как бы я не хотела есть, не стану унижаться и не позволю унижать себя.

Вдох-выдох, Надя. Вдох-выдох.

Поднимаю глаза на чудовище. Лицо ничего не выражает, словно он поступил как и должен был. Для него люди что ли животные? Нет, Надя, для него люди как я – грязь под ногтями, а от животных будет хоть какая-нибудь польза. Смотрит на меня своей не читающей миной и ждёт от меня дальнейших действий.

Понимаю, что надо прикусить язык, но слова вылетают быстрей, чем я успеваю их обдумать.

– Сам ешь. Я не животное тебе. Я человек, гордость у меня ещё есть, – выплёвываю слова со злобой и ненавистью, глядя в глаза.

– И всё же ты дура, – сокращает между нами расстояния и дёргает в сторону столба, расположенного посередине шатра. Я не понимаю, что происходит и что он хочет сделать. Перевязывает мне запястья, приковывая меня. Обходит за спину и разрывает на мне сарафан голыми руками.

– Пожалуйста, не надо, – кручу я, но понимаю, что поздно. Что он задумал- осуществит и ничто и никто мне не поможет. Сделает мне больно, здесь только так –всё познаётся с ней. Они привыкшие, но не я.

– Аа…,– ощущая резкое жжение на спине, понимая, что он меня решил наказать хлыстом. Сжимаю зубы так сильно, что скулы начали болеть. Ты не услышишь и звука как мне больно. Один. Открываю рот в немом крики. Боль. Жгучая. Нетерпимая. Слезы текут.

Два. Вздрагиваю от боли и крик боли вырывается. Пытаюсь прижаться к столбу, чтобы хлыст недолетел до цели.

– Хватит, – очень тихо, молю. Сил нет.

Иман ибн Сахим ты пожалеешь об этом. Как только представиться возможность, я всажу в твоё чёрное, холодное сердце нож по самую рукоять. И прокручу, что есть силы. Смотря прямо в глаза. И плевать, что потом точно меня убьют.

Три.

Кричу в голос.

Больно. Как же это больно и унизительно. За что? За то, что не привыкла к такому обращению? За то, что защищаю себя и не позволяю унизить себя? За что? Плачу беззвучно, не услышишь их. Потом ничего не чувствую, дал передышку? Или ещё меня что-то ждёт.

– Подними голову и открой глаза, – говорит грудным, напряженным, но в тоже время охрипшем голосом. Дышит часто, полной грудью, обдавая меня своим тёплым мятным дыханием. А я даже не поняла в каком момент зажмурилась и прижалась щекой к столбу, склоняя голову книзу. Видимо, так легче было терпеть боль. Делаю, что велит и вижу насколько близко ко мне стоит. Колотит мелкая дрожь. Я боюсь его, особенно когда он так близко. Смотрю на него снизу верх, глаз не отвожу с его лица. Чёрные длинные ресницы, пухловатые губы, ровная загорелая кожа, только шрам украшает правую бровь. Не могу понять, как такой красивый мужчина может быть внутри чудовищем? Почему нет и грамма человечности в нём? Неужели здесь все такие: холодные, бесчеловечные, жестокие, озлобленные люди. Кто мне поможет, когда я сбегу, если все такие? Слёзы даже и не думали прекращать идти. Спину жжёт, так сильно жжёт, что я морщусь и выпрямляя её, ощущаю как что-то течёт на спине. Кровь. Ты будешь гореть в ад, Иман ибн Сахим. Уверена, что я- ни первая кто так страдает и далеко не последняя, к сожалению.

Долго смотрит на меня, внимательно вглядываясь в глаза, а потом обдаёт своим мятным дыханием.

– Глупая, Нунна. Нет у тебя дороги назад. Учи наши законы,– Развязывает мне руки, при этом взгляд не отводит. – Будь послушной, покорись. Ты разве не слышала о здешних краях, что делают с женщинами за непослушание? У тебя только одна задача. Ублажать меня,– продолжает он ровным тоном. А я понимаю, что не просто так оставил меня в своём шатре, что он возьмёт своё. Возьмёт свой подарок. Возьмёт меня. Молюсь, чтобы я успела сбежать до того как предъявит свои права на меня.

– Будь покорной, Нунна, и ты не узнаешь, что такое настоящая боль.

Как же я хочу вцепится в твою глотку, чудовище. Я хочу к семье, я хочу обнять своё солнышко, я хочу обнять своих родителей. Я никогда тебе не покорюсь. Тебя будут варить черти в своём глубоком, чёрном котле, земля круглая. Каждому воссоздаться.

– Никогда, слышишь? Никогда добровольно не лягу к тебе в койку, никогда я тебе не покорюсь, – говорю твёрдо, чуть повысив голос, стирая мокрые дорожки с лица. Смотрю прямо в глаза этому чудовищу. Между нами идёт война взглядом, никто не хочет уступать. У него такой тяжёлый взгляд, как будто на плечи целый мир ложиться и ты понимаешь, что не выдержишь этого. Чернота поглощает, что даже радужки не видно, мне кажется, я даже увидела на дне демонов. Отвожу взгляд, но краем глаза замечаю как уголок рта слегка дёрнулся. Нет, это даже не подобие улыбки. Это усмешка. Злая усмешка.

Не сказав больше ни слова, молча уходит.

1-малышка

Глава 5

Иман

– Выйдем,– говорю Мустофе.

Снимаю куфию, небрежно кидая на верёвку, которая крепится к шатру сверху. Надвигаюсь к брату, медленно ступая по раскалённому песку, доставая нож из пазухи. Подбрасываю несколько раз в воздухе, смотрю, не отрываясь, на брата. Стоит, смотрит прямо в глаза, не отступает как делают большинство, хотя знает, что я не оставлю его предательство.

– Думал, что какая-то шлюха всё прикроет? Думал, что шлюха способна прикрыть твоё предательство? – повышаю голос. Вдох. Выдох. – Нет, брат, такое не прощают, но её я оставлю себе. Запомни, скажу только один раз. Если ещё раз ступишь на мои земли, если ещё раз позаришься на мои земли, если ещё раз полезешь туда, куда не следует, – замолкаю, делая длительную паузу и смотрю в чёрные глаза. Отцовские глаза. – Выпущу кишки и придушу ими. После смерти твоей все узнают о предательстве. Кишка тонка самому убить меня? – вгоняю лезвие ножа в бочину. – А это подарок от меня, что оставил тебя в живых. Убирайся с моей земли.

Вздрогнул Мустофа, надеюсь, выживет. Хотя таких продажных не жалко, даже если это брат. Лицо не читаемо, но глаза… Глаза изменились. Вот, истина где. Там одна ненависть плавится, сжигая всё живое в этом теле.