Анджей Иконников-Галицкий – Святые и дурачок (страница 24)

Но в умирающей Византии были ещё люди иного рода: те, кому истина дороже жизни. Для них уния была неприемлема, потому что её условия вырабатывались не путём исследования истины, а путём диктата.

Какая разница, есть ли в Символе веры слово «filioque»[16]? Если не задумываться, то никакой. А если задуматься и додумать мысли до конца, до истины? Не окажется ли тогда, что латинская формула нарушает равновесие лиц Троицы? Вместо правильного треугольника, издревле любимого греческой мыслью, – Отец (вершина), от Него (стороны) рождается Сын, исходит Дух и почивает в Сыне – получается жёсткая римская прямая: Отец (не имеет начала, совершенство) – Сын (имеет начало в Отце, как бы совершенство Сына меньше) – Дух (имеет два начала, в Отце и в Сыне; совершенство ещё меньше?). Filioque наводит на мысль о неравнозначной соподчинённости лиц Троицы, то есть заставляет вспомнить латинское слово «субординация». Ещё в древности, за тысячу лет до рождения Григория Паламы, учение под названием «субординатизм» было осуждено как ересь. Ересь – враг истины. И вот нам этого врага навязывают? И посмотрите, эта римская соподчинённость заявляет о себе и в требовании признать римского первосвященника единоличным главой всех земных церквей. И это можно понять так, что между человеком и Богом нет прямого общения, а есть лестница посредников, через которых передаётся и молитвенный запрос, и благодатный ответ: священник, епископ, римский папа, апостол Пётр, Святой Дух, Иисус Христос… Но мы-то на Востоке привыкли обращаться к Отцу Небесному и ко Господу Христу напрямую. И знаем, что нас слышат.

В первую очередь это на своём опыте знают профессиональные молитвенники – монахи. Неудивительно, что твердыней идейных противников унии стал монашеский «Агион Орос»[17] – Афон. В тамошних монастырях издавна, ещё с IX века, известны были подвижники, стяжавшие особый дар «умной», то есть непрестанной внутренней молитвы; были и сподобившиеся видеть невещественный свет, в котором узнавали Бога. В разгар вышеперечисленных передряг, году приблизительно в 1310-м, на Афоне поселился монах с Синая по имени Григорий. Его так и стали называть: Григорий Синаит. Он не только преуспел в «умном делании» сам, но стал обучать других; из его наставлений составилась книга.

Что такое молитва? Общение с невидимым Богом. Если это общение станет непрерывным, человек соединяется с Богом окончательно – как после смерти. Тело – не помеха, если в нём укрощены греховные страсти: они искореняются путём многолетней аскезы. И, мобилизовав все душевные и телесные силы, надобно на молитве сосредоточиться абсолютно, не отвлекаясь ни на что, в полной внутренней тишине. И вот путём неустанного молитвенного творчества подвижник достигает такого соединения с божественной благодатью, которое не нуждается в словах, а превращается в созерцание Света – того самого, что созерцали апостолы на горе в момент Преображения Господня.

Какой тут может быть папа Римский и какой субординатизм?

Последователей Григория Синаита стали называть священно безмолвствующими, исихастами, от греческого слова «исихия» – безмолвие. Подвижничество и всеми видимая святость афонских «умных делателей» явились в отчаянные времена – как последнее сокровище умирающего восточно-христианского царства. И как главный аргумент против унии с латинянами.

Аподиктические речи

Поначалу маленький Палама не знал обо всём этом. Он рос. Детство его не было безоблачным. Вокруг Константинополя там и сям вспыхивали лютые огни войн, разорений, междоусобий. Война скрытая шла и в лабиринтах императорских дворцов, где почасту пребывал его отец. Может быть, столь беспокойное бытие послужило причиной ранней смерти Константина Паламы: он умер в 1301 году. Если верить Филофею, император Андроник Старший взял осиротевшее семейство под своё крыло; Григорий воспитывался вместе с императорским внуком Андроником, благодаря этому смог получить образование на самом высоком константинопольском уровне.

Классическая школа ещё жива в столице тысячелетней империи. Там изучают Отцов Церкви и Аристотеля. Юноша преуспевает в науках; он вхож в императорские покои; его будущее определяется словосочетанием «блистательная карьера».

Однако придворные перспективы и близкое знакомство с Андроником Младшим не приманили Григория на путь мирского преуспеяния. Не так уж это и удивительно: всё, что могла дать светская служба в империи, становилось эфемерно, как облако. Что-то вот-вот стрясётся – набег, война, восстание или дворцовый переворот, – и деньги будут разграблены, дворцы сожжены, земли захвачены врагами, а почёт и слава отняты вместе с жизнью. Куда надёжнее стяжать имение в вечности – последовать за Христом.

Времена бедствий созидают святых.

Григорий решает принять монашество и покидает столицу. Ему в это время около двадцати лет. С ним вместе уходят младшие братья Макарий и Феодосий (их возраст – от четырнадцати до восемнадцати).

Куда идти?

На Афон.

Григорий на Святой Горе. Поселяется послушником в келье старца Никодима при Ватопедском монастыре. Через два года, проведённых «в посте, бдении и в непрестанной молитве», принимает от своего наставника монашеский постриг. После смерти преподобного Никодима, последовавшей весьма скоро, переселяется в Лавру святого Афанасия. Прожив там три года, уходит в пустынь Глоссия. Но жизнь на Афоне становится неспокойна из-за турок. После двух лет пребывания в скиту Григорий вместе с десятком собратьев вынужден бежать. От турецкой угрозы спасение – за мощными стенами Фессалоники, второго по величине города империи.

Это произошло примерно в 1325 году. Ему около тридцати лет, и он уже семь лет в монахах – канонический возраст и срок для принятия сана, что и совершается. Но новорукоположенный иеромонах Григорий не намерен задерживаться в шумном и суетном портовом городе. Не проходит года – и он удаляется в горы. Поселившись в скиту близ Веррии, предаётся посту, молитве и строгому уединению, общаясь с другими пустынножителями только по воскресным дням. Но и тут покой недолог. Веррия страдает от нападений сербов, зато турецкое одержание на время оставило Афон. В 1331 году он возвращается на монашеский полуостров, на сей раз поселяется в скиту святого Саввы близ Лавры. Он мало-помалу приобретает известность среди иноков своими добродетелями, подвижничеством, а наипаче учёностью. К тому же – связи в Константинополе: как раз в это время Андроник Младший становится единоличным самодержцем и повелителем ромеев. Кому, как не другу императора, войти в руководство Афона? В 1335 году Григорий Палама возведён в сан игумена монастыря Эсфигмен.

До этого момента – прямой и простой путь хорошего, добросовестного монаха. И ничего особо примечательного, по крайней мере, на фоне эпохи.

И вот Бог берёт инока Григория и бросает его в самую гущу исторического замеса.

Определено ему стать указателем духовного пути всего восточнохристианского мира.

Но никто об этом ещё не знает. И он сам меньше всех.

Как раз в тот год, когда Григорий получил игуменский посох, в забытой им суетной столице при дворе непостоянного друга его детства ожила идея унии. Возобновились богословские переговоры. Латиняне, легаты папы, вели их довольно-таки лениво, как чинят старую-престарую, во всех местах драную сеть. Чтобы как-то настроить их на взаимопонимание, императорские советники выискали учёного монаха для диспутов, православного итальянца из Калабрии, хорошо знающего римские вкусы и богословскую латынь – некоего Варлаама, в миру Бернардо Массари. Собеседования начались, вскоре прервались, впрочем, не без надежды на возобновление. Чтобы труды не пропадали даром и чтобы при дворе не думали, что зря потратили время и деньги, Варлаам изложил свои аргументы в письменном виде и под названием «Речи о согласии» представил начальству. Красиво оформленный и составленный по правилам Аристотелевой кухни богословский трактат понравился придворным, и автор удостоился чести прочитать его вслух в императорском дворце в присутствии императрицы Анны. Чтение имело резонанс, но кое-кто из слушателей усомнился в том, что Варлаам защищает православное вероучение православными методами. Пошли споры и докатились до Афона. Кто-то из друзей сообщил содержание «Речей о согласии» Григорию Паламе.

Григорий обдумал услышанное – и написал ответ.

Стоп! Минуточку. От игумена Григория ничего такого не требовалось. Ему просто рассказали. Так провинциальному врачу его коллега, побывав в столице, сетует на тамошнее светило хирургии, которое неправильно оперирует пациентов. Что делают люди в такой ситуации? Возмущаются, качают головой и, повздыхав, уходят спать.

Григорий мог повозмущаться и, распрощавшись с другом, стать на вечернюю молитву, чтобы затем уснуть со спокойной совестью. И жить дальше, как жил.

Но он не успокоился: написал ответ и отправил его в Константинополь.

Это простое действие определило его судьбу и будущее православия.

Написанное озаглавлено: «Против латинян. Речи аподиктические». Не браня Варлаама, он, по сути, отвергал Варлаамово богословие в его методологической основе. Примечательно название: «Логи аподиктики». То есть дословно: «слова, явленные воочию». Знаток Аристотеля, Палама утверждает: нельзя прийти к истинам о Боге путём Аристотелевой логики. Бог не может быть объят человеческим разумом. (Там, где разум находит предел, начинается скука, синоним смерти. А Бог непознаваем, и потому бесконечно интересен; путь познания Бога – путь захватывающих открытий, которые не закончатся никогда.) Словесное знание о Боге основывается не на доказательствах, выстроенных по законам человеческого разума, а на духовном опыте, в котором истина явлена как свет. Поэтому авторитетны в богословских размышлениях не учёные мужи, не философы и софисты древности, а святые, видевшие свет истины от Бога. Острие аподиктического меча направлено против латинской богословской схоластики и против философствующих сухарей вроде Варлаама.