Анджей Иконников-Галицкий – Святые и дурачок (страница 23)
Но мне-то заранее было известно, как это делается. Крёстная рассказывала мне, что священник в церкви даёт из чаши на ложечке хлеб в вине, которые – тело и кровь Иисуса Христа. Я читал Евангелие, где об этом написано (кто читал Евангелие, не может не полюбить Христа, хотя может потом отречься от Него). Я видел, как это делают в Троицком соборе, рядом со Скоропослушницей. Даже знал, что сначала надо пойти к священнику, рассказать о своих дрянных поступках и пообещать, что больше не будешь. Словом, я неплохо представлял себе, что должно последовать за словами «Бог есть!».
Но боялся.
И от боязливости мне было лень. Лень взять себя за шкирку и пойти туда, куда должен.
Это вообще беда современного человека: он всё время настроен делать то, что хочет, и не хочет делать того, что должен.
И это тоже одна из коварных форм лени: «хочу» неизмеримо легче, чем «должен».
Для обоснования своей лени я придумал формулу: «Христос такой хороший, а я напакостил перед ним (тут – правда: в эгоистических порывах юности я постоянно гадил своим ближним). И как я, напакостивший, приду и буду Его просить о чём-то? Нет, нет, не пойду, недостоин!»
Хитро, не правда ли? Прекрасная формула для оправдания как собственных пакостей, так и неделания. Можно дальше упиваться своей совестливостью и ничего не предпринимать.
Понятно, что сам себя вытащить из этой трясины я не мог. Тут необходима была внешняя сила и помощь. Но люди, меня окружавшие (за одним исключением, о котором речь далее), сами ко Христу не ходили и помочь не могли.
Вытащили меня два святителя: Григорий Палама и Николай Чудотворец. Каждый по-своему: один взял за голову, другой – за руку. И вытащили.
Палама: семейный портрет на фоне зарева
Сначала – о святителе Григории.
Его имя долго пребывало в странном полузабвении. Да и сейчас, когда о нём написаны книги и его творения переведены на разные языки, далеко не каждый (возможно, и не каждый десятый) православный сможет объяснить, в чём подвиг фессалоникского архиепископа со странноватой для русского уха фамилией. Это, видимо, оттого, что подвиг его облечён в интеллектуальные формулы богословских трактатов, а время его жизни наполнено исчезнувшими, не понятными нам реалиями. Между тем ещё в XV веке Православная церковь постановила совершать его память во второй воскресный день Великого поста, и поныне так совершает.
Переходящее празднование в воскресные дни Великого поста установлено только для трёх святых: Марии Египетской, Иоанна Лествичника и Григория Паламы. Преподобные Мария и Иоанн славны своим покаянно-аскетическим подвигом, и их присутствие в Постной триоди не вызывает удивления. А Григорий канонизирован как святитель, то есть как руководитель и устроитель церковной жизни, хотя и аскетическими трудами он потрудился много. Память его почитается дважды: в день преставления, 14 (27) ноября, и во время покаянного приготовления к таинству смерти и воскресения Христа, через неделю после Торжества православия и за неделю до поклонения Кресту. Почему установлено так?
Дело в том, что он – последний в ряду великих учителей Церкви. Первые вершины в этом горном массиве – апостолы Иоанн Богослов и Павел; осевой хребет составляют громады: Афанасий Александрийский, Василий Великий, Григорий Назианзин, Иоанн Златоуст (IV – начало V века); за ними Максим Исповедник (VII век), Иоанн Дамаскин (VIII век). Потом пятьсот лет без новых вероучительных подъёмов. И вот – Григорий Палама. Последний (во всяком случае, до сего дня), кому дано было пополнить умную сокровищницу Дома Божия – догматическое богословие, учение о Боге Троице и Его действии в тварном мире.
Биография святителя Григория неплохо известна благодаря сочинениям его современников и отчасти его собственным писаниям. Наиболее полное житие – «Похвальное слово святителю Григорию» – было составлено «по горячим следам» его учеником и последователем Филофеем Коккином, патриархом Константинопольским. В основу «Слова», написанного лет через семь-восемь после смерти святителя, легли официальные документы, свидетельства современников и, конечно, впечатления от личного знакомства. О Григории писали и другие авторы, знавшие его лично: единомышленники (император Иоанн Кантакузин, патриарх Нил) и противники (Григорий Акиндин, Никифор Григора). Причём с Иоанном Паламу связывала совместная политическая борьба, а для Акиндина он был наставником в монашестве. Из этих источников можно собрать реалистично-достоверную мозаику его жизни.
От наших информаторов узнаём, что Григорий был старшим дитятей в большой семье синклитика, то есть члена Государственного совета, Константина Паламы. Патриарх Филофей Коккин называет их род «сущим от восток солнца»[14]: вероятно, род сей происходил от старинной малоазийской знати, вытесненной из родовых владений сельджуками. Предки нашего героя перебрались на запад и обосновались в Константинополе, по-видимому, ещё до его захвата и разгрома крестоносцами в 1204 году. Ничего не известно о том, как они пережили период латинского владычества, продолжавшийся с 1204 по 1261 год. По всей вероятности, в какой-то момент оказались на службе у беглых никейских императоров и с последним из них, Михаилом Палеологом, вернулись в отвоёванный Константинополь. Этим можно объяснить то доверие, с которым относился к Константину Паламе преемник Михаила Андроник Старший, поручивший ему воспитание своего внука, будущего императора Андроника Младшего. Пройдут годы, царственные дед и внук столкнутся в непримиримой борьбе за власть (она окончится низвержением Старшего), но оба сохранят благосклонность к семейству Паламы. Сие немало поможет святителю Григорию осуществить главное дело своей жизни.
Итак, Григорий родился… Однако годы жизни святителя известны лишь приблизительно: умер, по разным данным, либо в 1357, либо в 1359 году в возрасте (по словам Филофея) 63 лет. Так что рождение его можно датировать временем от 1294 до 1296 года. Как его нарекли при крещении, тоже неизвестно: все наши источники пользуются монашеским именем. Впрочем, возможно наречение при постриге того же имени, что и в крещении.
Тут сделаем маленькое отступление – о времени жизни Григория Паламы.
Для Империи ромеев (ибо так называлось государство, которое мы неточно именуем Византией) это было время великих надежд и окончательных, смертельных разочарований. С отвоеванием Константинополя держава вроде была восстановлена… Но что она собой представляла! Человек, перенёсший тяжёлый инсульт, может, конечно, поправиться, но прежнее здоровье вряд ли вернётся к нему, и оставшиеся годы он проведёт инвалидом. Так и палеологовская Византия – империя-инвалид. Это не сразу стало ясно: первые годы и даже десятилетия ждали чуда – возрождения имперского феникса. Но за успехами последовали неудачи. Территория империи сжималась, как шагреневая кожа. Соседи отгрызали от неё кусок за куском: сербы – Македонию, болгары – Фракию, франки[15] – острова, наконец, турки проглотили практически всю Малую Азию и принялись терзать пиратскими набегами европейское побережье. Императорам уже не из кого было собирать войска, и они вынуждены были поручить защиту усыхающих границ наёмникам со всех сторон света. Казна пребывала в постоянной скудости, денег не хватало для поддержания даже внешних атрибутов державного величия. Константинополь, в прежние времена бывший сердцем, а теперь оказавшийся уже почти всем туловищем империи, превращался в город руин.
То, что византийское государство было обречено, – ещё не такая беда: всякие ветхие мехи рано или поздно выбрасываются. Но мехи эти содержали в себе сокровище бесценное: православную церковную культуру и тысячелетнюю богословскую традицию. Византийские политики и императоры, всё яснее осознававшие невозможность выживания государства без внешней помощи, готовы были ради союза с латинским Западом идти на вероучительные уступки Риму. Это значило выплеснуть вино, чтобы сохранить мехи. Большинство духовенства (и особенно монашество) стояло насмерть против таких планов. Противостояние сторонников и противников греко-латинской унии превращалось в лейтмотив общественной жизни и создавало почву для междоусобной войны. Христианский народ ромеев раздирался напополам. По воле Михаила Палеолога была заключена церковная уния в Лионе: император признал церковное верховенство Римского папы. Патриарх Иосиф отлучил за это императора от церкви. Император низложил патриарха. Императорская семья разделилась, как и весь народ, на сторонников и противников унии. В итоге Михаил умер и не был удостоен церковного погребения, а его сын Андроник осудил и отверг унию. Через три десятилетия тот же Андроник затеял с Римом новые переговоры. Тогда против него восстал внук Андроник Младший. Война закончилась низложением деда. Ещё через пять лет по воле нового императора началось прощупывание почвы для унии…
Острота коллизии заключалась в том, что Рим не шёл в переговорах ни на какие уступки по двум принципиальным пунктам: о признании власти римского епископа над всеми церквами и о принятии римской версии учения о Троице. В сущности, это было условие капитуляции: «Сдайтесь нам, и мы вам поможем против других врагов». И ещё: «Отдайте нам ваши души и тела, а одежду (то есть обычаи и обряды) можете оставить себе». Многие из тех, кому жизнь дороже истины, готовы были капитулировать. В конце концов, из-за чего спорим? Первенство римского епископа как преемника апостола Петра не оспаривалось во вселенской Церкви; так почему бы не признать и его полновластие? Разница в латинском и греческом Символе веры – всего в одном слове; так отчего не согласиться, что Дух Святой исходит от Отца и Сына, тем более что вопрос этот тёмный и не нашего ума дело. И в обмен на эти смешные уступки можно заполучить союзника в лице могучего Запада: его рыцарские воинства, его торговые города, его деньги и флоты придут на выручку захлёбывающейся монархии. Однако же как забыть погром 1204 года? Как не замечать унизительный тон, который усвоили «латиняне» и «франки» по отношению к ромеям с того самого времени? И многие из того же контингента спасающих жизнь ценой истины отвергали унию только потому, что боялись «западных» и не верили им.