Анджей Иконников-Галицкий – Святые и дурачок (страница 25)

Сочинения Паламы быстро были доведены до сведения Калабрийца. Тот ответил колкостями, как и подобает столичной штучке отвечать на выпады какого-то там провинциала. Разгорелся спор, который стремительно перерос в богословскую дискуссию; дискуссия же, в свою очередь, ощетинилась политическими иглами.

Не будем утомлять читателя подробностями.

Споры на словах продолжались лет пять, пока жив был Андроник. После его смерти (1341 год) стороны перешли к действиям. Диполь «Варлаам – Григорий» собрал у своих полюсов противоположно заряженные частицы. Результатом стала семилетняя междоусобная война, в которой империя надорвала последние силёнки. Империя исчезнет скоро – через сто лет. Но Церковь выстоит и обретёт новые жизненные силы там, где никто не предполагал – на Руси. К этой теме мы ещё вернёмся.

Мехи истлели, но вино сохранилось.

Это благодаря тем богословским формулам, которые тщательно, как клинки, отточил Григорий Палама против Варлаама и в защиту «священно безмолвствующих».

В войне победили единомышленники Паламы. В 1347 году во главе империи (точнее, её осколков) оказался поклонник исихастов Иоанн Кантакузин. Паламу уговорили стать архиепископом Фессалоники. Но сан не принёс Григорию покоя и радости. Фессалоника долго не признавала нового императора и его ставленников; лишь в 1351 году архиепископ смог войти под своды кафедрального храма Святой Софии… А через несколько месяцев был изгнан. Потом попал в плен к туркам. И лишь последние годы жизни, выкупленный из плена не политическими союзниками, а прежними врагами сербами, провёл в своей беспокойной епархии, где и умер, как уже говорилось, то ли в 1357, то ли в 1359 году.

Учение святителя Григория, сформулированное в десятках речей, посланий, проповедей, обсуждалось и взвешивалось на весах церковных соборов 1340-х – 1350-х годов и было признано истинно православным.

Учение это – сложное терминологически и вообще. Но суть понять можно. И сделать практические выводы.

Свет, который открывается в духовном подвиге и молитве, тот же, который видели апостолы на Фаворе, – не физический свет, то есть не явление сотворённого Богом мира, а это сам Бог, его нетварная природа сообщается человеку, как бы наполняет его собой. Это не свет в привычном смысле слова, как свет от лампы или от солнца, который может погаснуть или скрыться за тучей. Это – Бог в действии, действующие силы Бога, по-гречески – энергии.

Бог делает – и Отец Небесный, и Сын Иисус Христос, и Святой Дух, три ипостаси, единое существо – и в делании соединяется с человеком.

Человек, открывший себя Свету божественных энергий, становится сопричастен Творцу, вместе с Ним вступает в дело творения мира из ничего. Он сотрудник божий, он пребывает в деятельном соединении с Богом – в синергии. И это есть обожение человека.

Всё это невероятно, но это так, и явлено в опыте. Закон логики и физики побеждён благодатью.

Можно соединиться с Богом, не переставая быть собой. Лететь в Боге бесконечным свободным полётом-творением, не теряя себя, своей души, своего тела, но наоборот, обретая себя настоящего.

Можно видеть Бога!

Можно говорить с ним!

Можно стать совершенным, как совершен Отец Небесный!

И всё это можно, и так не умрёшь, но перейдёшь от смерти в жизнь вечную.

Мне это дано и доступно.

Надо только суметь.

К свету

Так вот, я маялся у входа в Церковь.

Тут надо пояснить кое-что.

Кто я был в это время?

Мне двадцать лет. Я считаю себя поэтом; я непременный участник литобъединения (ЛИТО) Виктора Сосноры, поэта весьма известного в кругах продвинутой интеллигенции. Я ценю Хлебникова и не признаю Есенина. И на тех, кто любит Есенина, взираю с презрением. Я учусь в Химико-фармацевтическом институте, но учусь плохо, только чтобы не попасть в армию. Химия и аптекарское образование кажутся мне нудными и низкими; лекции я прогуливаю, на лабораторных занятиях читаю по-славянски Псалтирь или изучаю аккадскую клинопись. Мои домашние смотрят на меня со страхом, сожалением и неугасающей надеждой. Я же, кажется, вообще не смотрю в их сторону. Мои собеседники – поэты, поэтессы, философствующие юноши и «проливные девушки»[18]. И бесконечные книги.

В общем, понятно, что я за гусь.

Во всех жизнетворческих лабиринтах моим спутником и проводником был некто Димочка, Вадим Лурье, обладатель острого ума, ёмкой памяти и внутреннего двигателя, заряженного неостановимой таранной энергией. (Эта энергия катапультировала его с химфака ЛГУ в Церковь, даже в монашество, а потом вытолкнула в раскол. Сейчас он в расколе со всеми, кроме малого числа почитателей, а паче почитательниц. Но об этом – молчание. «Не судите, да не судимы будете». В нужный момент моей жизни он дал мне нужного пинка, и я навсегда благодарен ему за это.)

Мы циркулируем с ним по городу, философствуем с проливными девушками, потребляем «маленький двойной» в «Сайгоне»[19], читаем килограммы стихов, задаём тон (нам так кажется) в ЛИТО Сосноры. И за всем этим мельтешением – как фигура матери, которая вот-вот позовёт домой заигравшихся детей, – нарастающая потребность в Боге.

Вот интересный парадокс. Каждый приходит к Богу в одиночку. И в то же время, никто не может прийти к Богу в одиночку.

Каждый из нас Адам, и все мы вместе – Адам.

Я, родившийся в 1961 году, умру, и никто не умрёт заодно со мною. И окажусь прямо перед Богом, и никто не поведёт меня к Нему за ручку, никто не закроет меня собой перед страшным и любимым Его ликом. Но когда я стану отвечать Ему, я стану отвечать за всех человеков. Мы повязаны общим преступлением – отказом от вечной жизни. Грехи всех людей одинаковы, и все из одного корня. Совершил Адам, а мы растиражировали в миллионах экземпляров. Грех Адама – мой грех, и грех Ивана, Петра, Сидора, Василисы, Пилата, Адольфа – мой. Мне нет спасения, пока не сотрётся грех Адама и грехи каждого из нас. Я молю Бога, чтобы Он простил – стёр – грехи мои и всех-всех-всех. О том же молили Бога умершие до меня – святые и грешники, те, кто имел веру, чтобы молить. В этой молитве мы все едины – «единым сердцем и едиными усты». И соединяемся в Нового Адама, и так приходим к Богу.

Нет спасения в одиночку.

Как приходил к Богу мой спутник – не знаю. И он не знает про меня. Мы общались каждый день, а главного друг в друге не видели.

Но как-то однажды наши ноги, замученные беготнёй по городу, привели нас в Лавру. Когда и как это было – не помню. И мы вошли в собор. И оказались у Скоропослушницы. И потом пришли ещё. На сей раз летом. В августе. На Преображение. Служба заканчивалась. У нас был с собой букет жёлтых роз (собирались, наверно, дарить кому-то из наших умных подруг). И снова подошли к Скоропослушнице. (Как Она умеет звать! Тихо, но необоримо.) Положили цветы Ей. Вышли из собора, из Лавры. Купили бутылку шампанского, отправились куда-то в гости, выпили весёлую пронизанную светом жидкость.

Так Преображение Господне сделалось нашим праздником.

Конечно, стало интересно про Преображение. Прочитали в Евангелии, что апостолы на горе увидели необыкновенный свет и Учителя в нём, беседующего с давно отошедшими пророками Моисеем и Илией. И Пётр сказал: «Хорошо нам здесь!» И на короткое мгновение апостолы ощутили неизреченное наслаждение вечной жизни.

Но Димочка, глотавший книг вдесятеро больше, чем я, не успокоился и стал читать всё, что можно было найти про это. И скоро вычитал, что свет Преображения – нетварный. То есть это Сам Бог, Его совершенная природа. Апостолы видели Самого Бога во славе, а значит, и другие люди могут. Видеть Бога – наслаждение неизреченное – доступно человеку через святость. И ещё Димочка вычитал, что учение о нетварном Фаворском свете богословски разработано в XIV веке Григорием Паламой.

С этого начались для моего тогдашнего (потом потерянного) друга богословские штудии, обернувшиеся крещением, принятием монашества, превращением в известного специалиста по святоотеческому богословию… ну и всяческими скандалами на раскольничьей почве. Но первое время он выплескивал избыток духовного бульона, в котором варился, на тех, кто поблизости, в том числе на меня. Где-то он находил запрещённую в СССР литературу. Прочитал по-французски книгу протоиерея Иоанна Мейендорфа «Introduction a l’étude de Grégoire Palamas» (в русском переводе «Жизнь и труды святителя Григория Паламы: введение в изучение»). И написал мне своим бегуче-неразборчивым почерком письма, полные выдержек на французском и русском, хотя мы виделись почти по-прежнему часто и всё можно было рассказать при встрече. Впрочем, при встрече разговор наверняка шёл о том же.

И вот Григорий Палама вошёл в камеру моего сознания и открыл мне таинственное оконце в Нетварный свет.

Я, конечно, не мог разобраться в узорах его утончённого богословия. Но во мне поселилось неожиданное и радостное знание. Я как-то вдруг понял, что Бога можно увидеть и к Нему прикоснуться. Что всё не только сотворено Им, но и наполнено Им, пронизано Его присутствием. То, что пронизывает и наполняет всё, – и есть Нетварный свет, который видели апостолы на горе. Это не совсем даже «видели»: правильнее, наверно, «вошли в», «погрузились» (как в крещальную купель), взяли в себя этот Свет и были им взяты. Родились окончательно в окончательную жизнь… Хотя тогда им дано было это ощутить на какие-то секунды. Но секунды растворились – и осталось вневременное бытие.