Анджей Иконников-Галицкий – Святые и дурачок (страница 26)
«Увидеть» Нетварный свет – соединиться с ним в покое-действии. Действие Божие есть великий покой, и покой Божий есть совершенное действие. Нам – тут – этого не понять. Но в том-то и дело, что через непонимание и невнятицу слов («Хорошо нам здесь быть; сделаем здесь три кущи: одну Тебе, одну Моисею, и одну Илии» – бормотал Пётр, не ведая что, как во сне) световым отпечатком проступает истина и открывается дверца туда, где нет предела моему полёту.
И мне ужасно захотелось увидеть Нетварный свет.
Для этого надо было что-то делать.
И, в общем-то, понятно что. Скоропослушница ждёт меня в церкви. Григорий Палама принёс мне радость из церкви. Свет Преображения и пение как шум вод многих, – в церкви. Мне хорошо в церкви, как Петру на горе с Господом. Значит, надо идти в церковь насовсем.
Я уже смутно догадывался, что и Тот, Кто озарил меня Своей любовью в октябре 79-го, тоже там, где они – Мария, Пётр, Павел, Андрей, Ольга, Григорий, – в церкви. И ждёт меня. Его имя Иисус Христос.
Но лень. И страшно.
Чтобы полететь, надо прыгнуть. Оторваться от опор. Преодолеть инерцию падения.
И я полгода не мог это сделать.
Димочка прыгнул первый. Читал, читал Григория Паламу – и вдруг крестился.
Да, я забыл уточнить, что мой духовный вожатый в детстве крещён не был. Что вполне естественно: его интеллигентные позднесоветские родные и близкие ничего не знали про веру. Ему было труднее, чем мне. Поэтому он разбежался и прыгнул.
И, уже крестившись, как-то раз стал уговаривать меня пойти исповедаться и причаститься. А я отговаривался вышеуказанными словами. Что я не могу просить милости у Того, перед Кем провинился. Или что-то в этом роде. И один раз услышал в ответ на это (с характерным для нас, тогдашних, обращением строго на «вы»):
– Но вы поймите: Иисус Христос вас ждёт. И Ему очень важно, чтобы вы пришли. Даже важнее, чем вам. И оттого, что вы не идёте, Ему больно.
Пауза. Не в его речи, которую я точно не помню, а во мне. И далее:
– Вам надо пойти и причаститься. И тогда начнётся новое ваше развитие, которое не будет иметь конца и края.
Как-то так примерно.
И я разом понял, что это – правда. Меня ждёт Тот, кого я, оказывается, люблю. И что я медлю – боль и страдание для Него.
И, наконец, я собрался и пошёл.
Чудо о стратилатах
Память – единственный доступный нам инструмент преодоления смерти. («Сие творите в моё воспоминание».) Но память искажает действительность. Что мы помним полно, достоверно и точно? Ничего. Какой дул вчера ветер – северный или южный? В котором часу я закончил свой ужин? Сколько авто проехало мимо меня, пока я стоял на остановке? На девять из десяти таких вопросов ответы будут ошибочными. Если к нам привязать видеокамеру и через год сравнить её запись с нашими воспоминаниями об этом времени – то-то мы удивимся! А ведь в актуальной своей жизни мы принимаем решения, совершаем поступки, опираясь на опыт и знания, подаваемые нам памятью. Подумать только, какое количество я совершил ошибок, может быть, повлиявших на чьи-то судьбы, оттого, что память дала мне неверную подсказку!
Николай Мирликийский. Список XIV века с древнего подлинника, так называемый «Никола Мокрый»
Николай Мирликийский: варианты реконструкции внешности по сохранившимся останкам
Из всего инвентаря памяти хуже всего обстоит дело с теми единицами хранения, которые облечены в слова или числа. Хранитель путается в них отчаяннее всего. А вот бессловесное и несчётное – картинки, звуки, запахи – иногда запечатлевается с удивительной отчётливостью и надёжностью, как императорская печать на золотой капле.
Я совершенно не помню, как я впервые исповедовался и причастился.
Я знаю, что это произошло в начале лета в Коломягах (тогда ещё полусельском пригороде Ленинграда), в деревянной церкви Димитрия Солунского; знаю, что исповедовал меня отец Владимир, а причащал отец Игорь… Но это я знаю из внешних источников. А сам момент первого причастия отсутствует в моей памяти так же, как момент телесного рождения.
Таким представили Николая Чудотворца авторы мультфильма «Николай Угодник и охотники» («Союзтелефильм», 1991)
Зато другое отчётливо запечатлелось на киноплёнке памяти.
Тот же год. Таллин. Я студент, приехал к маме на каникулы. Лето перевалило за свою вершину. Гуляю по Старому городу, иду улицей Вене. Вот русская церковь в стиле классицизма, мимо которой проходил сто раз. На сей, сто первый, мне хочется войти. Я поднимаюсь по древним каменным ступеням, не без робости открываю тяжёлую дверь.
Просторный ладанный полусвет пустого храма. К этому рассеянному полусвету не сразу привыкает зрение… Как будто ко мне выходит человек в золотом саккосе и омофоре… Нет, я сначала встречаю иконописные глаза. Прохожу немного вперёд (храм небольшой), к тёмной солее. Тут вижу икону. Белая борода, лысый лоб, благословляющие персты, саккос и омофор. Николай Чудотворец.
Киноплёнка рвётся во многих местах, её приходится склеивать, может быть произвольно.
Примерно в следующем кадре я вижу опять глаза, на сей раз вполне подвижные, крупные, тёмные, несколько удивлённые, озаряющие симпатичное молодое лицо. Это лицо находится над столиком церковной лавки и представляет собой тип, несколько неожиданный в таком местоположении. Красавица совершенно молодёжного вида, со вкусом одетая, приятно ухоженная. Смотрит на меня приветливо, с лёгким оттенком удивлённого ожидания.
Ещё один кадр приклеивается к нашему монтажу. Негромкий древесный скрип. Открывается северная дверь алтаря. Оттуда, из-за иконы Николая Чудотворца выходит и бодрыми шагами идёт по скрипучему полу молодой черноволосый и чернобородый человек в рясе. На его лице – такие же точно глаза, как у женщины в лавке: молодые, крупные, тёмные, лучистые.
Сюда же подвёрстывается кадр, зафиксированный несколькими днями позже. Я снова двигаюсь улицей Вене, размышляя, не войти ли мне в храм, и почему-то робею от этой мысли. Я подхожу к проходу в крепостной стене… Тут надо пояснить: церковь на улице Вене стоит почти прислоняясь к крепостной стене, а за церковной оградой рядом с башней проделаны небольшие воротца, соединяющие улицу Вене с улицей Уус. И вот я приближаюсь в раздумьях к этим воротцам – и из них, из-за серой известняковой кладки материализуется и шагает ко мне человек: тот самый, молодой, лучистоглазый, только теперь он не в рясе, а в куртке и чёрном берете.
Вот интересно: текст полностью стёрся, а картинка осталась.
Отец Олег совсем недавно окончил семинарию и служит первый год. Если бы был в возрасте, как положено священнику, я бы, наверно, побоялся подойти к нему. А тут – батюшка чуть постарше меня, и матушка молодая и красивая. И глаза у обоих поющие и лучистые. И я подошёл и рассказал о себе.
Я познакомился с отцом Олегом Вроной, настоятелем церкви Николая Чудотворца, и его женой матушкой Зинаидой, летом 1982 года. Случайно зашёл в эту церковь – и понял, что я дома.
Почти уже двадцать лет как вышел из комнаты в Дачном, спустился с крыльца, переправился через канавку по горбатому мостику… И дом тот давно исчез в туманном мареве за спиной, и люди, жившие тогда, многие исчезли, и я долго шагал, и сворачивал не туда, и сбивался с пути, и находил и снова терял ориентиры… И вот поднялся по ступеням, открыл дверь – и пришёл.
У Николая, епископа Миры Ликийской, я – дома.
Николай Мирликийский в людском сознании настолько стал легендой и даже сказкой, что его реальная биография оказалась как бы утраченной. Николай Угодник, прообраз Санта-Клауса и Деда Мороза, любимец детей во всём мире, чудотворец – ну что мы можем добавить к этому иконно-лубочному образу? В недавнее время, однако, были предприняты довольно-таки убедительные попытки реконструкции его исторического бытия. В их основе лежит весьма древний текст, известный как «Деяние о стратилатах».
История короткая и бесхитростная.
При императоре Константине во Фригии произошло восстание тайфалов – народности германского происхождения, переселенцев с окраин империи. На подавление мятежа были отправлены войска под командованием трёх стратилатов (военачальников): Непотиана, Урса и Герпилиона. Переброска войск осуществлялась морем, и высадились они в ликийском порту Андриака, что в десятке стадий (по-нашему говоря, в двух шагах) от Миры. Там на торговой площади, именуемой Плакома, воины повздорили с местными жителями, конфликт перерос в драку, и горожанам пришлось бы туго, если бы не подоспел из Миры епископ Николай. Он успокоил драчунов, воинов умиротворил, а их начальников пригласил к себе. Но когда епископ вёл в церкви душеспасительную беседу со стратилатами, прибежали люди из города с новой тревожной вестью: по приказу мздоимца-наместника собираются отрубить головы трём безвинно осуждённым. Николай не стал медлить.
«И тотчас побежав, нашёл он там большую толпу и спекулятора (младшего офицера, исполнителя казни. –