Анджей Иконников-Галицкий – Святые и дурачок (страница 19)

Увлекшись поисками ящерицы, дети не замечают, как свет становится мягким, предвечерним. И удлинённые тени камней и колонн, переплетаясь, срастаются в стены и черепичные кровли, над которыми возвышается купол византийской базилики.

Двери базилики распахиваются, доносится отдалённое пение хора. Появляется процессия: люди в длинных пестроцветных одеждах. Две фигуры отделяются от этой процессии и как бы по воздуху переносятся на площадку, где возятся, охотясь за зверушкой, дети. Фигура первая: мужчина лет тридцати, рослый, могучего сложения, чего не может скрыть долгополое белое одеяние. Оно вроде рубахи или стихаря, окаймлено по подолу, обшлагам и вороту широкой золототканой каймой. Узорчатый пояс. На голове шапка пурпурного бархата с золотым обручем. Стальные зрачки и нахмуренные брови контрастируют с мягкой русой бородой и длинными усами. В шаге за ним – женская фигура, знакомая нам уже: строгий абрис лица, белый плат, укрывающий шею и плечи; золотой венец с камнем, сверкающим надо лбом.

Девочка (увидела их раньше, чем мальчишки). Ой, что это!

Темноволосый. Где? Ух ты!

Белобрысый. Вот это да-а…

Темноволосый. Это же Владимир! Князь! (Укрывается за камнем.)

Девочка (прячась за спину Белобрысого, пищит). Ой-ой-ой…

Князь Владимир. Не бойтесь. Мне интересно посмотреть на вас. Взгляни-ка, что они тут делали! Поймали ящерку! Похожи на моих, только одеты немного по-другому. Правда, княгиня?

Княгиня Ольга. Они явились на свет через тысячу лет после твоего рождения. И знаешь, почему они тут? Потому что они крещёные.

Князь Владимир. Поэтому они и похожи на нас. Послушай, мальчуган: твоё имя Владимир, и моё – тоже. Подойди, не бойся.

Белобрысый мальчишка. Вы… Вы князь Владимир Красно Солнышко?

Князь Владимир. Ну уж, солнышко… Куда там. Но князь, это верно.

Девочка (высовываясь). А вы, тётенька, княгиня Ольга? Ой!

Княгиня Ольга. Конечно, милая.

Девочка. Вы настоящая?

Княгиня Ольга. Самая настоящая, какая только бывает. Да ведь и ты настоящая Ольга. Можешь меня потрогать.

Девочка (берёт в руку край Ольгиного платка). Как интересно!

Княгиня Ольга. И мне интересно!

Князь Владимир. Смотри, княгиня, они настоящие.

Княгиня Ольга. Потому что в них есть вера. Хотя они сами ещё не знают об этом.

Князь Владимир. Когда-нибудь узнают. Хотя их будут всячески разубеждать. Но они смогут победить его.

Княгиня Ольга. Смогут. Это наши дети.

Темноволосый мальчишка (из-за камня). Кого победить?

Князь Владимир. А ты, боец, что ты таишься? Ты – Андрей. Твой друг, Первозванный апостол, скоро придёт к тебе и даст оружие, которое разит без промаха.

Темноволосый. Меч-кладенец, что ли?

Князь Владимир. Вроде того.

Темноволосый. Так это в сказке…

Князь Владимир. Какие уж тут сказки! Вся твоя жизнь будет – война. И только в последний миг по вере твоей Бог даст тебе победу.

Белобрысый. А кого победить-то?

Княгиня Ольга. Они ничего не знают! Бедные мои, вам трудно живётся.

Темноволосый. Нет, хорошо!

Белобрысый. Чего трудно? Нормально!

Князь Владимир. Не знаете вы, как трудно будет вам победить дракона.

Темноволосый. Кого?

Белобрысый. Какого дракона?

Князь Владимир. Надо победить дракона.

Княгиня Ольга. Вы должны! Иначе…

Последние слова тонут в шуме разбуянившегося моря. Сотканные из теней стены и крыши растворяются в вечернем воздухе. Владимир и Ольга поднимаются над каменистым полом площадки и замирают в виде двух иконописных изображений, закреплённых на руинах древних стен. Мы как-то не заметили в самом начале эти две иконы, поставленные по обе стороны от дверного проёма.

Девочка. Что это было?

Темноволосый. Не знаю.

Белобрысый. Скоро стемнеет! Пора отсюда.

Темноволосый. Побежали!

Всё исчезло.

Письмо с магнитом

В детях есть тяга к Богу и Церкви. Потом она пропадает. А в период бантиков и коротких штанишек непринуждённо входят в душу огоньки перед иконами и слова о Боге, который пожалеет или рассердится. Может быть, это оттого, что дети не умеют ещё полагаться на себя. Для детей привычна зависимость от кого-то видимого или невидимого. И, потом, игра: она происходит в предположении того, что всё вокруг в той или иной степени «понарошку», что можно и даже нужно в какой-то момент крикнуть: «Чур, я больше не играю!» – и ситуация мгновенно изменится, всякая опасность отпадёт, я выскочу из напряжённых условий и, радостный, пойду в иную реальность: обедать, или читать книжку, или встречать маму с работы.

Это проходит. Окончательно – к среднему школьному возрасту. Формируется сумма знаний о возможном и невозможном. Вера в невидимое если не исчезает совсем, то затаивается в дальнем чуланчике души. Играть становится несолидно. А потребно – иметь свою точку зрения, то есть показывать себя отрицателем и скептиком.

Чем усерднее человечек утверждает значимость самого себя, тем безнадежнее он попадает в зависимость от «общественного мнения», от установок своего нового окружения. Кто же может подтвердить его, человечка, самозначимость, как не круг ему подобных? Школьный коллектив заставляет веровать своим законам и не веровать никому другому. Поэтому школа, независимо от того, чему в ней учат, закрывает или, по крайней мере, плотно прикрывает дверь к Свету.

Этот этап, конечно, необходим, но неизбежность его печальна.

В школьные годы мне пришлось очень много читать. А что ещё было делать? В семейном кругу у меня не было сверстников, только привозимая изредка в гости троюродная сестра, но она – девчонка. Дворовых знакомств не было тоже: в нашем доме-замке, сложенном из коммунальных квартир как из каменных блоков, «двор» представлял собой плоское асфальтовое покрытие, пересекаемое в разное время суток дворниками, грузовиками, крысами и пьяницами; играть и общаться в таком пространстве было немыслимо. Летом, в Бронке, я ещё мог найти товарищей для игр и иных совместных занятий, а в остальные времена года общение с себе подобными ограничивалось происходившим в школе. Чем же занять себя всё остальное время дома? Ответ на этот вопрос хранился в книжных шкафах, коих от деда и прадеда осталось больше десятка. Там были книги с картинками и без. И в них много неожиданного, интересного, весёлого, иногда страшного, а иногда попадалось кое-что запретное. Там обреталась некая альтернатива школьно-пионерско-комсомольскому миру.

Особенно стали нравиться книги, в которых стихи: эти книги были меньше размерами, их легче доставать с дальних полок и удобнее держать в руках. И написано в них всё короче, энергичнее, необычнее, да ещё снабжено весёлым хвостиком: рифмой. Прочитав к восьмому классу от корки до корки собрания сочинений Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, томики, тома и томищи стихов Жуковского, Кольцова, Тютчева, Фета, Майкова, Мея, Полонского, Надсона и ещё десятка поэтов, я, конечно, захотел сам делать так же – стихи. И вообще сочинительствовать.

Мои школьные сочинения полюбились учительницам, и меня стали выдвигать на всякие конкурсы и олимпиады – это всегда требуется в школе для отчёта. В конце восьмого класса выдвинули на городскую олимпиаду. Там я написал что-то. Не особо удачное, так что мне ничего не дали, кроме похвальной грамоты, каковую выписывали каждому второму, если не просто каждому участнику городского тура. А через пару недель мне – как большому! – пришло письмо. Не помню, что было написано на конверте, и как его вскрывал – тоже не помню. Наверно, ручонки подрагивали. Хотя я и не знал, что внутри лежит пригласительный билет во всю мою будущую жизнь.

Этот билет был оформлен примерно следующим образом. «Дорогой Андрей! Я прочитала твоё сочинение. В нём многое показалось мне достойным обсуждения. Кроме того, по-моему, ты неплохо пишешь. Если тебе интересно, приходи такого-то числа во Дворец пионеров, в литературный клуб “Дерзание”. У нас собираются ребята, которым нравится читать и самим писать. Есть кружки прозы, поэзии, журналистики. Есть свой театр. Приходи!»

Что-то в этом духе.

Я пришёл. Поднялся по лестнице Аничкова дворца, по ступеням, помнившим бальные туфли Пушкина. Отразился в зеркале, в котором отражался, наверно, Александр Сергеевич об руку с Натальей Николаевной.

И в пахнущем гусиными перьями тёмно-деревянном кабинете императора Александра III, где тогда занималось «Дерзание», был встречен маленькой пожилой женщиной с изумительными широко раскрытыми лучистыми глазами.

Это была Нина Алексеевна Князева, от которой письмо.

Следующие два года я еженедельно, не прогуливая, ходил к ней на занятия кружка «старших поэтов». В эти два года определились многие мотивы моей жизни. Вот один из них, и, как сейчас выясняется, главный. В магическом полумраке императорского интерьера я полюбил стихи, а Нина Алексеевна полюбила меня с моими стихами. И когда я вылупился из школьного кокона, она направила меня в литобъединение поэта Сосноры. А там я встретил людей, с которыми пришёл в Церковь, и если бы не встретил их, то неизвестно, как пришёл бы.

О «Дерзании», о чтениях и обсуждениях стихов под сенью Дубового кабинета я писал раньше, в книге «Пропущенное поколение» и ещё где-то. Но сейчас не об этом, а вот о чём.

Нина Алексеевна верила в Бога.

Она была единственным таким человеком, встреченным мной в ограде школьной темницы (Дворец пионеров, хоть и дворец, но всё-таки тоже школа).