Andy Smith – Красная нить (страница 3)

Но это создавало специфическую ситуацию для работы. Северин знал, как работают психологические оценки. Знал, что она будет искать. Знал, как выглядят маркеры опасности в личностном профиле. Это означало, что разговор с ним будет разговором с человеком, который понимает правила игры – или думает, что понимает.

Она открыла копию приговора.

Три жертвы: Дмитрий Лукьянчик, двадцать шесть лет, аспирант; Виктория Сорокина, тридцать один год, журналист; Андрей Тимощенко, сорок четыре года, предприниматель. Все трое убиты в разное время, в разных местах. Связь между жертвами, согласно материалам дела, установлена не была. Или – была, но в приговоре об этом говорилось уклончиво, языком, который Алина научилась читать за годы работы: «предположительно», «не исключается», «версия прорабатывается».

Метод: удушение. Все три случая. Никаких следов борьбы, что указывало либо на физическое превосходство, либо на то, что жертвы не сопротивлялись – что означало бы, что они не воспринимали угрозу как угрозу, пока не стало слишком поздно. Либо – на обездвиживание. Ни того, ни другого доказать в суде не удалось.

Улики против Северина: его телефон фиксировался в районе двух из трёх мест преступления. Один из свидетелей видел человека, «похожего по описанию», рядом с местом гибели второй жертвы. Он был знаком с Лукьянчиком – тот учился в университете на юридическом, посещал его лекции.

Алина читала медленно, делала пометки карандашом – не на листах, на отдельном блокноте, потому что на листах дела она принципиально не писала, это её правило.

Косвенные улики. Всё косвенное. Ни орудия убийства, ни биологических следов, ни записей, ни переписки. Ничего прямого.

Это не означало, что он невиновен – косвенные улики бывают убедительнее прямых. Но это означало, что дело было не таким простым, каким его рисовали заголовки.

Она перевернула последний лист с приговором – и там, вложенный отдельно, обнаружила ещё один документ, который, судя по всему, Громов добавил в папку самостоятельно. Не направление, не официальный протокол – распечатка внутренней служебной записки.

Она пробежала её глазами.

Перечитала.

Записка была от следователя, который вёл дело – Игорь Николаевич Кравец, следственный комитет, отдел по расследованию тяжких преступлений. В записке, адресованной прокуратуре, говорилось, что в течение трёх месяцев после ареста Северина в городе были зафиксированы два новых убийства, «имеющих признаки схожего почерка». Расследование продолжается. Связь с делом Северина официально не установлена.

Три месяца после ареста. Это значило – пока он сидел под стражей.

Алина положила записку на стол и смотрела на неё.

Потом взяла телефон и позвонила Громову.

– Денис Александрович, – сказала она, когда он ответил. – В папке есть служебная записка Кравца.

– Да, я вложил.

– Там написано про два новых убийства. После ареста.

– Да.

– Это официально связывается с делом Северина?

– Нет, – сказал Громов. – Официально – нет. Следствие ведётся отдельно.

– Тогда зачем вы вложили эту записку?

Пауза.

– Чтобы ты была в курсе контекста, – сказал он ровно. – Это важно для оценки. Оцениваешь ты, Алина, а не я. Но ты должна знать, в какой среде происходит это дело.

Она помолчала.

– Хорошо, – сказала она.

– Первая сессия послезавтра, – добавил Громов. – Изолятор на Окрестина. Кравец будет присутствовать при первом контакте – его требование, не моё. Ты не возражаешь?

Алина подумала секунду.

– Нет, – сказала она.

Она положила трубку, взяла блокнот и написала: два убийства после ареста – почерк.

Подчеркнула.

Закрыла блокнот.

Остаток вторника прошёл в работе над заключением по Захарченко.

Она писала методично, абзац за абзацем, время от времени возвращаясь к записям сессий, проверяя формулировки, убирая лишнее. Заключение судебного психолога – это особый жанр текста: он должен быть точным настолько, чтобы юрист мог использовать его как аргумент, и одновременно честным настолько, чтобы автор мог смотреть на него без желания что-то переписать через год. Это баланс, который давался легко не всегда.

В половине седьмого она сохранила черновик, выключила монитор.

Карина уже ушла. В соседнем кабинете – там сидели двое молодых специалистов, Саша и Руслан – тоже было тихо.

Алина вышла на улицу.

Октябрь снаружи был ещё злее, чем утром: ветер усилился, и мокрые листья срывались с деревьев и летели по тротуару, прилипая к обуви. Она шла к автобусной остановке и думала о Северине.

Точнее – она думала о записке Кравца.

Два убийства после ареста, схожий почерк. Это могло означать несколько вещей. Первое: Северин невиновен, а настоящий убийца продолжает убивать. Второе: убийства совершает кто-то другой, намеренно копирующий стиль, – либо чтобы запутать следствие, либо из каких-то своих, менее объяснимых соображений. Третье: это совпадение, и «схожий почерк» – это размытое определение, которое при желании можно применить к широкому кругу случаев.

Четвёртое: что-то ещё, чего она пока не видит, потому что у неё слишком мало данных.

Она предпочитала четвёртый вариант. Не потому что он был более оптимистичным или более пессимистичным, а потому что он был честным. Четыре дня до первой сессии. Она не должна была приходить к Северину с уже готовыми ответами.

Автобус подошёл переполненный, как обычно в вечерний час. Алина вошла, нашла место у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела на огни проспекта, на людей под зонтами, на чью-то детскую коляску у магазина – синяя, с белой окантовкой, и молодая женщина стоит рядом и держит её двумя руками, и смотрит в телефон, и не видит, как ребёнок в коляске тянет руки к дождю.

Алина смотрела на это из окна автобуса и думала о том, что самые опасные вещи в мире – это не те, которые выглядят страшно. Это те, которые выглядят обыкновенно.

Следующие два дня она провела в подготовке.

Это был её собственный метод, который она не описывала ни в каких отчётах и не упоминала в разговорах с коллегами – не потому что скрывала, просто никто не спрашивал. Перед первым контактом с новым делом она тратила время не на изучение документов – документы она уже читала. Она читала контекст.

В данном случае контекст означал следующее: во вторник вечером она нашла в интернете все материалы о деле Северина, которые были в открытом доступе. Статьи, репортажи, аналитические колонки. Несколько студенческих форумов, где его бывшие студенты писали о нём – кто-то с симпатией, кто-то нейтрально, один длинный пост от анонима, который называл его «лучшим преподавателем за все годы», и другой, не менее длинный, от кого-то, кто писал, что на его лекциях «всегда было ощущение, что он знает что-то, чего не говорит».

Это была не информация для оценки. Это был фон. Люди, которые его знали, до того, как он стал «делом».

В среду она достала с полки несколько книг – криминологические монографии, учебники по психологии насилия. Не для того, чтобы освежить знания. Чтобы посмотреть на мир его инструментами. Попытаться увидеть то, что видел он.

Это тоже было частью метода.

Вечером в среду позвонил Кравец.

Она не была с ним знакома лично – только имя из служебной записки, только «следователь Кравец». Голос у него оказался низкий, немного хриплый, говорил он быстро и без вступлений.

– Вересова? Кравец, следственный комитет. Завтра в десять. Я буду присутствовать при первом знакомстве, потом разойдёмся. Вам понадобится пропуск – я договорился, на входе оставлю. Вопросы?

– Пока нет, – сказала она.

– Хорошо. – Пауза. – Одно замечание.

– Слушаю.

– Он будет с вами разговаривать, – сказал Кравец. – Это не проблема. Проблема в том, что он хорошо разговаривает. Имейте в виду.

Алина хотела спросить, что именно он имеет в виду, но Кравец уже отключился.

Она посмотрела на телефон. Положила его на стол. Взяла блокнот и записала: «он хорошо разговаривает» – что имел в виду К.?

Подумала секунду.

Дописала: спросить при встрече.

Утро четверга выдалось резкое.

Ночью температура упала – не сильно, на три-четыре градуса, но после затяжной сырости октября это чувствовалось. Алина вышла на улицу в куртке, которую надевала первый раз в этом сезоне, и почувствовала запах – тот особенный запах первого настоящего холода, который не передать словами, но который узнаёшь мгновенно. Что-то в нём было почти хвойное, почти чистое – как будто воздух наконец отдышался после летней духоты.

До изолятора она доехала за двадцать минут. Улица Окрестина – её знал в Минске каждый, по разным причинам. Здание было серым, как большинство административных зданий в этой части города, с забором и шлагбаумом, и охранником на входе, который проверял документы долго и тщательно, как если бы делал это впервые в жизни.

Кравец ждал внутри – у стойки, с бумажным стаканом кофе, который явно брал не для удовольствия, а просто потому что нужно было что-то держать в руках. Он оказался немного выше среднего, лет сорока пяти, с лицом, которое выглядело бы жёстким, если бы не морщины у глаз – те, которые появляются не от злости, а от долгого прищуривания на ярком свете или от долгого смотрения на вещи, которые не хочется видеть.