Andy Smith – Красная нить (страница 5)
– С вашего вопроса, – сказал он.
– У меня их много.
– Один главный. Вы хотите спросить, виновен ли я. – Он чуть наклонил голову. – Это всегда первый вопрос. Иногда его задают прямо, иногда обходят. Вы из тех, кто обходит?
– Я из тех, кто задаёт вопросы тогда, когда считает нужным, – сказала Алина. – Сейчас мне нужно другое.
– Что?
– Расскажите мне о своей работе. До ареста.
Что-то в его лице изменилось – настолько слабо, что кто-то другой не заметил бы. Алина заметила. Не напряжение. Что-то ближе к удивлению, которое он немедленно убрал.
– Вы ожидали другого вопроса, – сказала она.
– Да, – признал он.
– О работе.
Он помолчал секунду. Потом начал говорить – ровно, структурно, как человек, привыкший объяснять сложные вещи. О криминологии как науке. О разрыве между теорией и практикой, о том, что большинство академических моделей преступного поведения работают в аудитории и ломаются при столкновении с реальными делами. Говорил без пафоса, без самолюбования – говорил, как профессионал о своей области.
Алина слушала и записывала, и думала о том, что он говорил сейчас, и одновременно о том, что он не говорил.
Он не говорил «раньше», «до того», «когда я ещё работал». Он говорил в настоящем времени. Кафедра, лекции, студенты – всё в настоящем, как будто это продолжалось прямо сейчас.
Это было или психологической защитой – отрицанием текущей реальности – или чем-то ещё.
– Вы скучаете по работе, – сказала она.
– Да.
– По какой части?
Он посмотрел на неё. Первый раз за весь разговор – долго, без того, чтобы быстро переключить взгляд.
– По студентам, – сказал он. – По тому, как человек начинает понимать что-то, чего не понимал. Это видно в глазах. Очень специфический момент. Ни с чем не спутаешь.
– Вы преподавали криминологию, – сказала Алина. – Психологию преступного поведения. Вы объясняли студентам, как думают убийцы.
– Да.
– И теперь вы здесь.
– Да.
– Это не кажется вам… иронией?
– Это кажется мне закономерностью, – сказал он.
Она остановила ручку. Посмотрела на него.
– Объясните.
– Люди, которые профессионально изучают что-то опасное, рано или поздно попадают в ситуацию, когда это опасное оказывается рядом. – Он чуть пожал плечом. – Это не закон, конечно. Но паттерн существует. Я это знал. Просто думал, что это будет иначе.
– Как?
– Что это будет я изучаю их, – сказал он просто. – А не они изучают меня.
Алина записала это дословно.
Второй час сессии прошёл в разговоре, который она потом долго не могла классифицировать точно.
Это не было стандартным психологическим интервью – он слишком хорошо знал форматы, слишком легко обходил стандартные конструкции. Это не было манипуляцией – по крайней мере, не явной. Это было что-то третье: разговор между двумя людьми, каждый из которых знал, что другой его изучает, и оба решили не притворяться, что этого нет.
Это было честно. В своём специфическом смысле.
Он рассказывал о своих студентах – конкретных, с именами, с деталями. Один, Артём, писал диплом о серийных убийцах и не мог понять, почему они возвращаются на место преступления – Северин объяснял ему три часа за кофе в кампусном кафетерии. Другая, Маша, плакала после семинара по делам о насилии в семье, и он не сказал ей, что нужно быть профессиональной, – сказал, что если это не трогает, лучше уйти в другую специализацию.
Алина слушала и понимала, что он делает это не случайно. Он не рассказывал ей об убийствах. Он рассказывал ей о людях, которым было важно. О людях, которым он был важен.
Это могло быть стратегией – создать образ человека, который кому-то нужен, у которого есть живые связи. Это могло быть правдой. Чаще всего стратегия и правда не исключают друг друга – люди говорят правду стратегически, это не делает правду менее правдой.
– Лукьянчик, – сказала она неожиданно для себя самой. – Дмитрий Лукьянчик. Он учился на юридическом.
Северин не напрягся. Не изменился в лице. Только посмотрел на неё – с тем же выражением, которое она уже начинала узнавать: внимательное, без защиты.
– Да, – сказал он.
– Он посещал ваши лекции.
– Да. Не мои лично – общий курс по криминологии для юридического. Я вёл его дважды в неделю.
– Вы знали его лично?
– Я знал его, как знаю большинство студентов, которые задают хорошие вопросы, – сказал он. – Он задавал хорошие вопросы.
– Например?
Северин посмотрел в сторону – первый раз за весь разговор не на неё. На стену. Или сквозь неё.
– Он спросил однажды, – произнёс он медленно, – можно ли считать убийство рациональным выбором. Не в смысле оправдания. В смысле структуры решения. Есть ли случаи, когда человек убивает не из аффекта, не из патологии, а из холодного расчёта – и при этом расчёт логически верный с его точки зрения.
– И что вы ответили?
– Я сказал, что да, такие случаи есть. – Он вернул взгляд к ней. – И что это самые опасные убийцы. Не потому что они более жестокие. Потому что они более терпеливые.
Алина смотрела на него.
– Он был умным студентом, – добавил Северин тихо. – Жаль, что так вышло.
В словах «жаль, что так вышло» не было ничего неправильного. Это было нормальное выражение сожаления. Но что-то в них – в интонации, в том, как он это сказал, в паузе перед словом «жаль» – что-то в них было не совсем обычным. Алина не могла сказать, что именно.
Она записала:
После сессии она вышла на улицу и позвонила Кравцу.
– Первая полноценная сессия прошла, – сказала она без предисловий.
– И?
– Он умный, – повторила она то, что говорила в прошлый раз. – И он работает с образом – сознательно, методично. Но это не значит, что образ ложный.
– Что-нибудь существенное?
Алина помолчала секунду.
– Он рассказал мне про Лукьянчика, – сказала она. – Описал его как студента, который задавал хорошие вопросы. Конкретная деталь о конкретной лекции.
– Это не новость, – сказал Кравец. – Он не отрицал знакомство с Лукьянчиком и на следствии.
– Я знаю. Но он рассказал об этом с сожалением. Не демонстративным. – Она подбирала слова. – Я не знаю, как это объяснить точнее. Просто – с сожалением.
Кравец молчал.
– Кравец, – сказала она. – Два новых убийства. Которые после ареста. Что именно схоже с почерком?
Долгая пауза.