Andy Smith – Красная нить (страница 2)
Алина посмотрела на время. Семь двадцать две.
Карина Дмитриевна Осипова работала в их отделе уже двенадцать лет – дольше всех, включая самого Громова, который пришёл восемь лет назад. Карина знала всех, помнила всё, умела находить нужные документы в архиве, который давно перестал быть архивом в каком-либо организованном смысле, и периодически приносила домашнее печенье – неизменно с корицей, неизменно чуть пересохшее, но никто никогда не говорил ей об этом. Некоторые вещи важнее точности.
Алина оделась за семь минут – это она знала точно, потому что засекала иногда, просто из интереса. Тёмно-серые брюки, белая рубашка, чёрный жакет. Никаких украшений, кроме часов – «Tissot» с кожаным ремешком, подарок самой себе на тридцатилетие. Каблук – невысокий, удобный. Волосы убрала в низкий пучок.
Она не одевалась так, чтобы выглядеть незаметно. Просто так было удобно – минимум решений с утра, максимум пространства для других мыслей.
На выходе из квартиры – четвёртый этаж, старая хрущёвка в Серебрянке, лифт работал через раз – она едва не столкнулась с соседом с пятого этажа, Виталием, который спускался с велосипедом. Виталий был из тех людей, которые здоровались так, словно действительно рады тебя видеть – широко, с настоящей улыбкой.
– Доброе утро, Алина Сергеевна!
– Доброе, – ответила она.
Это была правда: утро было доброе. Во всяком случае, пока.
Центр судебной психиатрии и психологии при Министерстве здравоохранения – официальное название учреждения звучало именно так, и никто не использовал его полностью никогда, все говорили просто «центр» или «психо», последнее – исключительно внутри, никогда снаружи – находился в трёхэтажном здании на улице Кальварийской, зажатом между административным корпусом какого-то управления и аптекой с вечно перегоревшей буквой «А» в вывеске.
Здание было построено в семидесятых, капитально отремонтировано в двухтысячных и с тех пор планомерно разрушалось в режиме косметических заплат. Алина проработала здесь семь лет и давно перестала замечать облупившуюся краску на углу у входа, и вечно скрипящую третью ступеньку на лестнице, и батарею на втором этаже, которая грохотала каждые полчаса, как будто внутри неё кто-то недовольно колотил кулаком.
Карина уже была на месте. Карина всегда была на месте.
– Кофе? – спросила она, не поднимая глаз от монитора.
– Уже пила.
– Громов злой сегодня.
– Громов всегда злой.
– Сегодня особенно. – Карина наконец посмотрела на неё поверх очков. – Что-то с финансированием опять.
Это тоже было неизменным элементом пейзажа – «что-то с финансированием». Алина кивнула, прошла в свой кабинет, включила компьютер и открыла папку с делом Захарченко.
Восемь тридцать шесть. До планёрки двадцать четыре минуты.
Она читала свои же записи с последней сессии – пятничной, три дня назад. Захарченко говорил о жене. Не о том, что сделал, – о ней, о том, какой она была. Говорил без злости, без оправданий, почти нежно, и это было самым сложным в нём. Легче работать с людьми, которые ненавидят, которые рационализируют, которые обвиняют. Захарченко не обвинял никого. Он просто говорил, что ему было больно. Что ей тоже было больно. Что он хотел, чтобы это прекратилось.
Алина написала в заключении – точнее, в черновике заключения, который она ещё не распечатала и не подписала – что в момент совершения преступления Захарченко находился в состоянии острого диссоциативного эпизода на фоне многолетней депрессии, не получавшей лечения. Это была правда. Точная, задокументированная, подкреплённая тестами и протоколами.
Это была правда, которая не объясняла ничего.
Планёрка у Громова длилась сорок минут вместо обычных двадцати.
Денис Александрович Громов, заведующий отделом, был высоким мужчиной лет пятидесяти с лицом человека, который давно принял решение не удивляться ничему и придерживался его последовательно. Говорил он всегда ровно, никогда не повышал голос, и именно поэтому, когда в его интонации появлялось что-то чуть более жёсткое, чем обычно, это замечали все.
Сегодня это что-то было с самого начала.
– Бюджет на четвёртый квартал срезан на семнадцать процентов, – сказал он, открывая совещание без предисловий. – Это значит, что командировочные заморожены, внешние экспертизы только по согласованию со мной лично, и у нас уходит один ставочный психолог – Малинин уволился, замены не будет до января.
Малинин сидел тут же – молодой парень, год назад пришедший после магистратуры, смотрел в стол с видом человека, которому неловко за то, что он уходит, но не настолько неловко, чтобы остаться.
– По текущим делам, – продолжал Громов, – расставляем приоритеты. Захарченко – у Вересовой, срок сдачи заключения пятнадцатое. – Он посмотрел на неё. – Успеешь?
– Успею.
– Хорошо. – Он перелистнул страницу. – Дальше. Дело по направлению следственного комитета. Поступило в пятницу, я не успел раздать на утро. – Он взял со стола папку – обычную, картонную, с завязками. – Вересова, это тебе.
Алина взяла папку.
Она была тонкая. Это удивило её – обычно направления из следственного комитета приходили с приложениями, с кипой документов, с копиями протоколов.
– Это финальная психологическая оценка перед этапированием, – сказал Громов. – Осуждённый уже прошёл судебно-психиатрическую экспертизу, там всё чисто – признан вменяемым. Нужна дополнительная оценка личностного профиля и оценка рисков. Стандартная процедура перед переводом в учреждение строгого режима.
– Имя? – спросила Алина.
– В папке.
Карина, сидевшая рядом, покосилась на папку с таким видом, будто хотела что-то сказать. Алина это заметила, но не спросила – Карина всегда сама говорила, когда считала нужным.
Остаток планёрки прошёл в распределении нагрузок, обсуждении сроков и коротком разговоре о новом программном обеспечении для ведения случаев, которое IT-отдел обещал запустить уже три месяца. Алина слушала вполуха, потому что папка лежала у неё на коленях, и она чувствовала лёгкий, совершенно иррациональный зуд – открыть её прямо сейчас, прямо здесь.
Она не открыла. Подождала, пока Громов закроет совещание, подождала, пока все начнут расходиться, и тогда вышла в коридор.
Карина догнала её у двери в кабинет.
– Алина, – сказала она тихо.
– Что?
Карина помолчала секунду – не потому что не знала, что сказать. Потому что выбирала, как.
– Это дело Северина, – сказала она наконец.
Алина посмотрела на неё.
– Я слышала, как Громов говорил по телефону в пятницу, – объяснила Карина. – Не специально. Просто дверь была не закрыта. – Она чуть поджала губы. – Марк Северин. Ты знаешь, кто это?
– Знаю.
Все знали. Это было дело, которое три месяца держалось на первых полосах – не потому что медиа любят сенсации, хотя они их любят, а потому что это дело действительно было из тех, которые происходят раз в несколько лет и которые потом долго обсуждают на юридических кафедрах. Марк Северин, тридцать восемь лет, бывший доцент кафедры криминологии Белорусского государственного университета, осуждён за убийство трёх человек. Улики были косвенными, но убедительными. Адвокат подавал апелляцию дважды – оба раза безуспешно. Приговор вступил в силу семь месяцев назад.
– Я просто хотела, чтобы ты знала заранее, – сказала Карина.
– Спасибо.
Алина вошла в кабинет, закрыла дверь и положила папку на стол.
Она не открыла её сразу.
Это был тоже своего рода профессиональный ритуал – не её личный, а скорее выработанный за годы практики. Прежде чем читать дело, нужно убрать из головы всё, что ты уже знаешь об этом человеке. Очистить пространство. Потому что то, что ты читал в новостях, то, что ты слышал в разговорах – это уже интерпретация. Это чужой взгляд, чужая рамка, и если ты входишь в дело с этой рамкой, ты будешь искать подтверждение того, что уже думаешь, а не то, что есть на самом деле.
Это называется предвзятостью подтверждения. Базовая ошибка восприятия, одна из самых трудноустранимых.
Алина налила воды из стоявшей на подоконнике бутылки. Посмотрела в окно – на мокрый двор, на голые уже почти деревья, на кота, сидевшего на подоконнике соседнего здания с таким видом, словно происходящее вокруг его категорически не касалось.
Хорошо быть котом.
Она открыла папку.
Внутри было меньше, чем она ожидала.
Направление из следственного комитета – одна страница. Копия приговора – четыре страницы, мелким шрифтом. Краткое резюме психиатрической экспертизы – две страницы, стандартная форма, заполненная аккуратным убористым почерком. И последнее – лист с личными данными.
Северин Марк Олегович. 14 марта 1988 года рождения. Уроженец Гродно. Образование: высшее, кандидат юридических наук. Специализация: криминология, психология преступного поведения. Место работы до задержания: Белорусский государственный университет, кафедра уголовного права и криминологии, доцент. Судимостей до настоящего дела – нет. Женат не был. Детей нет.
Алина прочитала лист и отложила его в сторону.
Криминолог. Человек, который профессионально изучал преступления, преступников, механизмы насилия. Это само по себе не говорило ни о чём – точно так же, как кардиолог может умереть от инфаркта, а пожарный – погибнуть в огне. Знание не защищает. Иногда оно создаёт иллюзию защиты, что гораздо хуже.