Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 7)

Так что я сгорал от любопытства, когда Инц привел меня к большой норе и велел лезть. Было боязно, правда, не так, как на пороге Йоханнесова дома, — змеи ведь свои, их опасаться не стоит, но тем не менее. Лаз в змеиное логово был темный и довольно долгий. Но рядышком ободряюще шипел Инц, и это меня успокаивало.

Наконец мы выбрались в просторную пещеру. Сколько же змей там собралось! В основном обычных небольших гадюк, но было среди них и с дюжину змеиных королей, у всех богатые короны, наподобие золотого цветка шиповника. Самый крупный, похоже, был отец Инца. Инц поведал ему о своем спасении, но так быстро, что я почти ничего не разобрал в этом стремительном шипе. Большой змеиный король оглядел меня и подполз поближе. Я поклонился и произнес слова приветствия, которым меня научил дядя Вотеле.

— Боюсь, дорогой, ты последний человек, из уст которого я слышу эти слова, — произнес змеиный король. — У людей наш язык больше не в почете, они ищут красивой жизни. Твой дядя Вотеле мой хороший друг. Я рад, что он воспитывает себе преемника. Тебе всегда будут рады в нашей пещере, особенно после того, как ты спас жизнь нашему чаду. Ежи — просто напасть нашего племени. Серые, тупоумные твари!

— Жаль, что люди пошли по их стопам, — заметил в углу другой змей. — Вскорости и они такими станут.

— Чего удивляться, им же нравятся железные люди, — добавил Инц. — И они им, похоже, родня, в таких же колючих одеждах. Люди уже кормят железных, так что не удивительно, если они начнут и ежам ставить миски с молоком.

Все весело рассмеялись.

— Железный человек все-таки не совсем то же самое, что еж, — заметил змей, что говорил давеча. — Ежи никогда не скидывают своих колючек, а железные люди одежду снимают. Ежам наш яд нипочем, а я вот на днях железного человека ужалил, когда он голый после купания наступил на меня. На него яд подействовал — он завопил жутким голосом и стал опухать.

Мне еще никогда не приходилось слышать, чтобы змея ужалила человека, и этот рассказ ужаснул меня. Отец Инца заметил это и успокаивающе шипнул:

— Человек, живущий в лесу и знающий наш язык, брат нам. А человек, перебравшийся в деревню, который перестал понимать змеиную молвь, пусть пеняет на себя. Если он оказывается слишком близко к нам, мы первым делом вежливо приветствуем его, но если он нам не отвечает, значит, он перестал быть близок нам, стал все равно как еж или букашка, и нам его ничуть не жаль.

— Зачем ты все это говоришь мальчику? — спросила третья змея, про нее я потом узнал, что это мать Инца. — Зачем запугиваешь? Его это не касается. Он спас нашему чаду жизнь, и мы будем ему вечно благодарны. Он может приходить к нам, когда пожелает, и оставаться здесь, сколько пожелает. Он теперь нам как сын.

— Да, так и есть, — подтвердил отец Инца. — Сын. И если мой друг Вотеле позволит, я сам с удовольствием научу тебя некоторым заветным змеиным заклятьям. В былые времена было заведено, что люди и змеи тесно общались. На протяжении хотя бы нашей жизни нам стоило бы соблюдать этот старинный обычай. А там будь что будет.

5

Инц стал мне настоящим другом. Я познакомил его с Пяртелем, который, правда, был не столь искусен в змеиной молви, как я, но шипеть немножко умел. Вполне достаточно, чтобы изъясняться на самые простые темы, а в сложных вопросах толмачом выступал я. С течением времени Пяртель достиг немалых успехов, ведь если день изо дня иметь дело со змеем, то к существу даже с самым неповоротливым языком хоть что-нибудь да пристанет.

Мы постоянно проводили время вместе с Инцем, и это тоже вполне естественно, ведь в любую игру втроем играть веселее, чем вдвоем.

Конечно, имелась еще Хийе — дочка Тамбета. Она уже подросла и больше не плюхалась на каждом шагу наземь, так что мы с удовольствием приняли бы ее в свою компанию. Но ей запретили играть с нами. Просто Тамбет, отец Хийе, был такой человек. Во-первых, он терпеть не мог меня, потому как я родился в деревне, а Тамбет считал, что не пристало его дочке играть с таким типом. А во-вторых, на его взгляд, вообще не играть надо, а работать.

Тамбет был из тех, кто упрямо отказывался признать тот очевидный для всех факт, что лес практически обезлюдел и всё пустее становится. Он всё бредил каким-то золотым веком эстов, когда все народы мира трепетали перед нашей Лягвой Полярной, а в лесах было полным-полно неукротимых мужиков, которые шипели по-змеиному, скакали верхом на волках и хлестали густое волчье молоко. Поэтому он продолжал держать у себя в хлеву стаю волков, доил их и натаскивал, не понимая, что давным-давно не наберется в лесу столько людей, чтобы скакать на этом табуне, что нет тех, кто смог бы выпить это немыслимое количество волчьего молока. Остальные люди сократили поголовье своих волков, выпустив животных в лес: зачем одинокой старухе держать десяток волков, если нет у нее ни одного ребенка, ни одного внучка? Ей достаточно и одной дойной волчицы. А Тамбет так не считал, он, напротив, находил, что выпускать волков на волю, в лес — неслыханная подлость и измена древним обычаям.

— Во времена прадедов наших ни один серый не рыскал по лесу сам по себе, — говорил он возмущенно. — Все, как положено, в волчарне, подоены, готовы тотчас везти мужиков на войну. — Его не заботило, что никто больше не воевал, он как будто не понимал этого, и временами казалось, что он воспринимает настоящую жизнь всего лишь как какой-то густой туман, способный сбить с толку дураков, но который ничуть не мешает видеть ему. Он был твердо убежден, что туман этот вскоре рассеется и люди снова заживут, как в былые времена. Поэтому он не сокращал свою волчью стаю, а напротив, увеличивал, отлавливая бродячих волков, которые, по его словам, созданы не для того, чтобы задрав хвосты носиться по лесу, а для того, чтобы служить людям. Понятно, что ходить за такой сворой волков требовалась уйма времени и труда, так что Хийе не удавалось убегать поиграть с нами. Ей надо было доить волков, задавать им корм, хотя она была еще совсем ребенок. Моя мама считала это ужасным злодеянием, нередко она возвращалась домой, последними словами кляня Тамбета и его жену, которые изводят свое дитя тяжким трудом.

— Нынче довелось мне опять мимо Тамбета идти, видела, как бедняжка Хийе забивает зайцев, — рассказывала она. — Просто жалость берет смотреть на это. Загнали в закут кучу зайцев, заворожили их заветными змеиными заклятьями, и малышка Хийе знай рубит им головы топором. И добро бы еще Тамбет дал ей небольшой топорик, так нет, — топор больше, чем она! Малышка Хийе ведь совсем кроха, ей еле под силу поднять этот ужасный колун. А она рубит и рубит, у самой от натуги аж слезы из глаз. Когда она всех их зарубила, стала волков кормить. Ну скажите, зачем человеку столько волков держать, пусть они рыскают себе по лесу и сами добывают пропитание! Бессердечный человек этот Тамбет, и к тому же дурак набитый! Собственное дитя мучает. А эта Малл и того хуже — что она за мать, если допускает, чтоб дочурка так надрывалась! Я б никому не позволила своих детей так мытарить! Если бы мой муж заставлял тебя так разделываться с зайцами, я бы сама отрубила ему…

Тут мама замолкла, вспомнив, вероятно, про свою преступную любовь к медведю и про то, как отец мой остался без головы, и устыдилась. Но что правда то правда — Тамбету и Малл было не до дочки. Для них главное — жить так, как жили предки. Как будто солнце недвижно стоит в небе, будто нет ни закатов ни восходов, будто лес между тем не обезлюдел совсем и мир вокруг не стал другим. Во имя поддержания этой иллюзии они готовы были пожертвовать всем, трудиться так, что кровь из носу, и принуждать к тому и свою дочку.

У Хийе, помимо того, что ей целыми днями приходилось кормить волков и огромным топором рубить зайцев, была еще одна забота. Дело в том, что она совсем не пила волчьего молока, что, по мнению Тамбета, никуда не годилось. Во-первых, представьте себе полную волчарню волков и целые реки надоенного молока! Куда девать столько? Естественно, его надо пить, и каждый член семьи обязан был вносить свой вклад. Помимо этой, чисто практической причины, Тамбет был глубоко убежден, что каждый истинный эст должен пить волчье молоко, ведь так делали наши прадеды и прабабки, именно волчье молоко давало им неиссякающие силы и стойкость. Так что отказ от волчьего молока — немыслимое преступление, предательство древних обычаев, а ничего более гнусного, по мнению Тамбета, и быть не могло.

Но самое неприятное при этом — то, что протест возник в его собственной семье! Не бывать такому! Хийе силком поили молоком, а когда ее начинало тошнить, лицо Тамбета наливалось от ярости кровью, и он орал как козел. Он не знал уже, как еще наказать Хийе, все было перепробовано, а она только плакала и просила позволить ей не пить молоко. Тамбет об этом и слышать не желал, а его жена Малл стучала по столу своим длинным сильным пальцем, требуя: «Слушайся отца!».

В конце концов Тамбет обратился к хийетарку. Уж он-то должен помочь. Юльгас оглядел Хийе, принялся окуривать ее какими-то травами, смазал ей коленки куньей кровью и велел высосать мозг из живого соловья. Когда ее от этой мерзости снова стало выворачивать, Юльгас уверил Тамбета, что духи-хранители заколдовали девочку.