Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 9)

— Может быть, — согласился Инц. — Вдруг какие-нибудь люди и обнаружили Лягву, не знаю. Гадюки знают много такого, что неизвестно людям, как знать, может, и люди дознались до чего-то, о чем мы не имеем понятия. Но уверяю тебя, наверняка этот ключ не цветок папоротника. Цветка папоротника просто-напросто не бывает, и заниматься его поисками может только законченный дурак.

— Я все-таки пойду! — заявил я воинственно. Инц насмешливо пожелал мне удачи и уполз домой. А мы с Пяртелем стали ждать ночи солнцеворота.

Не стану в подробностях описывать эти затянувшиеся до утра поиски, мне о них сейчас и вспоминать неловко. Единственным оправданием нашей глупости может служить лишь то, что мы были еще мальчишками. Мы проделали долгий путь, мы разворошили все попадавшиеся нам на пути папоротники, предполагая, что цветок, возможно, совсем малюсенький, и заметить его можно только вблизи. Но мы ничего не нашли. И не могли найти. Ни один папоротник не расцвел, и утро застало нас лежащими возле какого-то упавшего дерева. Ноги наши прямо гудели, и все тело от бессонной ночи ломило и ныло.

Тут нас и обнаружил Мёме. Вернее, это мы обнаружили его. Как водится, появления Мёме мы и не заметили, просто вдруг оказалось, что он лежит по другую сторону ствола и спрашивает:

— Ребята, винца не желаете?

В какой-нибудь другой обстановке мы, возможно, из любопытства даже попробовали бы запретного деревенского напитка, ведь мы были вдвоем, а вместе смелее и в воду прыгнуть в незнакомом месте, и сделать то, что дома запрещено. Но в то утро мы слишком устали и только бессильно замотали головами.

— Что это вы тут в такую рань делаете? — спросил Мёме. — По-моему, вы живете довольно далеко отсюда.

— Мы искали цветок папоротника, — сказал Пяртель, хотя я и пихал его локтем. Я готов был уже поверить дяде Вотеле и Инцу, что папоротник расцветает только в сказках, и мне было неловко признаться, что всю ночь напролет мы таскались по лесу из-за такой глупости.

Как я и опасался, Мёме разобрал смех, пока он не поперхнулся глотком вина.

— Цветок папоротника! — снова зашелся он смехом, откашлявшись. — А зеленую лису вы не искали? В здешней чаще, я слыхал, и такое видывали.

— Мы думали, что цветок папоротника — это ключ, — стал объяснять Пяртель, не обращая внимания на мои тычки или не понимая, в чем дело, или считая, что я просто дергаюсь от усталости. И он рассказал Мёме про всё.

Мёме перестал смеяться, только хмыкал презрительно.

— Мы просто хотели попробовать, — стал я оправдываться.

— Понятно, что это чушь, наверняка никакого ключа просто нет.

— Этого я не говорил, — неожиданно резко заметил Мёме. — Нет цветка папоротника.

— А ключ? — спросил я.

— Так они говорят, — снова пьяным голосом сказал Мёме. — Только искать его бесполезно. В нужное время он сам окажется в руках нужного человека.

— Почем ты знаешь? — спросил я.

— Это мне сказала моя слепая бабушка, — сказал Мёме и снова засмеялся и закашлялся. — Еще она рассказывала, что по радуге можно перебраться на луну, а если съесть горсть земли, то превратишься в кукушку. Много чего порассказала мне моя слепая чокнутая бабуля, поди разбери, что правда, а что — нет. Во всяком случае, землю я не ел, потому как стать кукушкой не имею желания. Кукушки вина не пьют и яйца откладывают в чужие гнезда, а я желаю пить вино. Ваше здоровье, ребятки! Уверяю вас, вино на вкус куда лучше мухоморов! Нет, эти иноземцы люди башковитые! Перебирайтесь-ка вы все в деревню, вот где кипит настоящая жизнь! Да здравствуют… Многая лета!

Мы оставили его разоряться под деревом и побрели домой. Встреча с Мёме придала моим мыслям новое направление.

6

Мёме много чего наговорил, но некоторые его слова заставили меня задуматься. Искать ключ — бесполезно, сказал Мёме, ключ сам окажется в руках нужного человека. Естественно! Мое ребячье сердце распирало от гордости, ведь мне казалось, что я понял слова Мёме и уловил их скрытый смысл. Найти таинственный ключ где-то в лесу, во мху, невозможно, это тебе не какой-то гриб или ягода, на которые может наткнуться любой грибник. Это должно быть нечто бережно сохраняемое и хорошо спрятанное, что посвященные в тайну передают друг другу. Старик ведь говорил про стражников! Наверное, они передают ключ из рук в руки. Возможно, его передают по наследству. Пожалуй, это самое вероятное: с какой стати стражнику ни с того ни с сего отдавать бесценное сокровище. Я б ни за что не отдал. Другое дело — в случае смерти. Один стражник помирает, на его место заступает другой.

От волнения я принялся грызть ногти. Я был очень доволен своей сообразительностью, но еще больше меня взволновало знание того, что и я несколько лет назад получил нежданный подарок. Перстень! Само собой, у меня не было никаких причин верить в то, что именно этот подаренный мне Мёме перстень и есть тот самый заветный ключ, который укажет путь к Лягве Полярной. В то же время в том, как перстень достался мне, было столько странного. Почему Мёме дал его именно мне? Мужчины и парни перстней не носили. Куда логичнее было бы отдать перстень какой-нибудь женщине, хотя и они не слишком дорожили украшениями, к тому же в каждой семье таких цацек на каждый палец хватит. Сокровища, добытые в стародавние времена, во времена Лягвы Полярной, в основном были целы и валялись по сундукам. Но этот перстень хранился в кожаном мешочке, он был обособлен от других ему подобных и тем самым отмечен. С моим перстнем наверняка связана какая-то тайна, и я в своем ребячьем азарте был убежден, что это и есть ключ.

Единственное, что еще вызывало во мне сомнения — перстень дал мне Мёме. Почему именно он? Знал ли он, что это за сокровище? Если знал, то почему не оставил себе? Что вообще за человек этот Мёме? Как уже сказано, я его видел только валяющимся где-то и потягивающим вино, а в прежние времена — с мухомором во рту. Он был какой-то липкий, весь в смоле и грязи, глаза мутные и в бровях полно перхоти. Внешность его доверия не внушала. Подари мне этот перстень дядя Вотеле или хийетарк Юльгас, или даже Тамбет (уж он-то ни за что не отдал бы его мне, деревенскому малому), я бы нисколько не сомневался, что это сокровище в каком-то смысле заслуживает внимания. Но в случае Мёме это могла быть и просто хохма нетрезвого человека. Нашел где-то старинный перстень, завернул в лоскуток кожи и вручил мне. И теперь, если я надену перстень на палец в надежде, что он приведет меня к Лягве Полярной, захохочет сойкой.

Поэтому для начала я разыскал дядю Вотеле и попросил его:

— Расскажи мне про Мёме.

— С чего это он тебя заинтересовал? — удивился дядя Вотеле. — Он что — вином тебя угощал? Нельзя пить вино, от него голова дурная становится.

— Не угощал. Вообще-то предлагал, но я не стал. И грибов не стал пробовать. Расскажи про него! Почему он вечно валяется на земле и никогда не ходит?

— Наверняка ходит, ведь он не на одном месте лежит, — сказал дядя Вотеле, пощипывая бороду. — Видишь ли, Мёме человек довольно странный. В свое время он был отважный воин, сильный и смелый. По правде говоря, это он должен был бы возглавить ту битву в которой погиб твой дед. Но Мёме в той битве участвовать не захотел. Он считал, что выступить против железных людей с их же оружием глупость невероятная. Даже волков оставили дома и пёхом двинулись на поле, где железные люди без труда наголову разбили наших. Мёме это наперед знал и предупредил, что так воевать глупость несусветная. Но его не послушали.

— Почему?

— Потому что многие считали железных людей умнее нас. Они втайне восхищались их железными доспехами и блескучими мечами, хотя и шли воевать с ними. Посчитали, что сражаться верхом на волках и в лесной чаще — это вчерашний день, что ни одно войско в наши дни так не воюет. Когда Мёме принялся им втолковывать, что нам все же пристало держаться своих древних приемов, многие возражали, мол, подобная тактика самоубийственна. «Нам надо учиться у продвинутых народов, — твердили они. — И раз железные люди сражаются в чистом поле и без волков, значит так правильнее и эффективнее. Они, небось, знают, что лучше! Как-никак приплыли сюда из далеких краев! Нам следует учиться у них, а не бросаться в схватку, словно какие зверолюди. Нельзя так позорить доброе имя эстов! Пусть эти железные люди видят, что и мы умеем воевать по-людски! Что мы ни на волос не хуже других народов!»

Так и отправились на войну — пёхом, без волков, с прихваченным у железных людей оружием. И, понятное дело, были разбиты наголову. Никто, кроме моего отца, не вернулся оттуда живым, да и спасся он только благодаря своим ядовитым зубам. Это древнейшее оружие, на сегодня людьми напрочь утраченное, а не мечи да копья.

Дядя Вотеле выковырял застрявшее в зубах мясо, сглотнул его и продолжил:

— Тогда Мёме принялся в одиночку воевать против железных людей. Он не пользовался ни мечом, ни копьем, он обходился добрым старым змеиным заклятьем, от которого всё зверье теряло голову и в безумной ярости бросалось на железных людей, стоило Мёме только велеть им это. Он сражался на опушке, подстерегая там заплутавших латников. Волки выскакивали из зарослей и тащили железных людей в чащу, где Мёме надежным старым топором рубил их на куски. Понятное дело, это была не та война, что предпочитали вести латники, никакая не новомодная, но очень эффективная. Латники боялись лесной чащи пуще огня, знали, что там подстерегает их смерть. Но им не всегда получалось обходить лес стороной, то и дело приходилось ехать лесом, и нередко, заехав в лес, они из него больше не выбирались. Можно только воображать, чего мы достигли бы, если б все мужики подобно Мёме с помощью волков и заветных змеиных заклятий расправлялись с чужеземцами, вместо того чтобы красуясь вступать в открытый бой. Теперь Мёме один воевал за десятерых, но ему это было нипочем.