Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 8)

— Но ничего, я могу повелевать духами-хранителями, она у меня выздоровеет! — пообещал Юльгас. Хийе пришлось каждый день ходить в священную рощу, кунья кровь лилась ручьями, зловонный дым горящих растений поднимался к небесам, а Юльгас совал Хийе под нос все новые и новые соловьиные мозги.

Ничто не помогало — Хийе так и не стала пить волчье молоко. Вообще-то она почти совсем перестала есть — соловьиные мозги отбили ей всякий аппетит, а удушающее зловоние, сопровождавшее Юльгасовы заклинания, отвращало от любой пищи. Юльгас бесился, он же обещал повлиять на духов-хранителей и пытался лечить Хийе новыми, еще более жуткими методами. Ночью он отвел девочку в глухую чащу к одинокому роднику и оставил ее там со жбаном молока, заверив Хийе, что в полночь из родника выйдет дух-покровитель и задушит ее, если она не выпьет молоко. Хийе молоко не выпила, она вылила его в мох, но никакой дух-покровитель из родника не появился.

В конце концов Юльгасу надоело возиться с Хийе, и он сказал Тамбету, что ему удалось-таки спасти ее от духов, но пить молоко она станет лишь через десять лет, а пока на ней лежит заклятье духов. По всей видимости Юльгас надеялся, что спустя десять лет Хийе по какой-нибудь причине да станет пить молоко, или помрет к тому времени, или же помрет Тамбет, так и не удостоверившись в исполнении обещаний хийетарка. Десять лет — срок долгий, мало ли что за это время может произойти.

Во всяком случае, хийетарк Юльгас невольно спас Хийе жизнь, ведь продолжись ее мучения, она бы непременно протянула ноги. Теперь же слова Юльгаса смирили Тамбета, и он больше не заставлял Хийе пить молоко. Однако он не мог любить ребенка, который нарушает установленный пращурами порядок, и он почти не разговаривал с Хийе и всегда смотрел на нее с неприязнью, как на калеку.

Мои занятия с дядей Вотеле продолжались. Мы не столько упражнялись в змеиных заклятьях, в которых я уже поднаторел, сколько просто так бродили по лесу, когда вдвоем, когда вместе с Инцем, который лентой висел на моей шее, и болтали о том о сём. Дядя Вотеле рассказывал обо всем, что было когда-то, но исчезло безвозвратно. Он показывал заросшие подлеском хибарки, обитатели которых или умерли или перебрались в деревню. Рассказывал, какие дюжие старики и суровые старухи жили в них когда-то. Сотни лет назад никто и представить не мог, что когда-нибудь эти жилища опустеют, стены их разрушатся и крыши провалятся. Мы продирались сквозь заросли, карабкались по развалинам заброшенных хижин, обнаруживая там массу следов былых хозяев. Нередко попадались целые сохранившиеся хозяйства — кухонная утварь, ножи и топоры, сундуки со шкурами животных и укладочки, полные золота и драгоценных камней. Это была добыча, награбленная на кораблях, в давние времена приплывших к нашим берегам, команды которых уничтожила Лягва Полярная. Странно было прикасаться к этим пряжкам и ожерельям, в свое время видавшим над собой гигантскую тень Лягвы. Казалось, они еще хранят тепло пламени, что вырывалось из ее хайлища.

Мы оставляли найденное на месте, поскольку нечего нам было делать ни со шкурами, ни с утварью, ни с сокровищами. У нас у самих всего хватало — добра, скопленного многими поколениями предков за сотни лет. И мы вновь выбирались из замшелых развалюх, и заросли вновь оплетали их густой паутиной.

Иногда во время наших походов нам все-таки попадались и живые люди — в основном древние старики и старухи, они дремали возле своих жилищ в лучах солнца, пробивавшегося сквозь кроны деревьев. Дядя Вотеле заговаривал с ними, и старики охотно откликались. Они рассказывали нам о своей жизни и обо всем том, что было прежде, когда дядя Вотеле был еще совсем мальчик. Они радовались при виде Инца и беззубыми ртами ловко произносили заветные змеиные слова, расспрашивая Инца про змей, которых они знавали в свое время. Инц отвечал им столько, сколько знал, но в основном ему приходилось сообщать, что все эти змеи давно умерли, ведь змеиный век короче человечьего.

— Да-да, — соглашались старики. — Наверняка их больше нет в живых. Весь тот мир, что мы знали, уже умер, да и нам тут недолго осталось куковать.

Я старался расспросить этих стариков и старух прежде всего про Лягву Полярную. Она страшно интересовала меня. Мне страсть как хотелось увидеть ее, хотя я знал, что вызвать ее, как в старину, — громким шипом, уже невозможно. Но ведь должна же она где-то быть, она же живая и спит, как утверждает дядя Вотеле. Но где? Дядя Вотеле не знал этого, он тоже никогда не видал Лягву. Но эти старики и старухи помнили ее, в детстве они видели, как Лягва Полярная взмыла в небо, а один древний старик, больше похожий на скелет, даже участвовал в схватке на берегу моря под сенью крыл Лягвы.

— Впрочем, какая там битва, — пробормотал он и улыбнулся своей жуткой костистой улыбкой, так что сквозь истонченную кожу проступили все до последней косточки его челюстей. — Лягва поубивала всех их или обожгла до полусмерти, нам оставалось только порубить врагов в куски да собрать добычу. Да, были времена!

— А Лягва где живет? — спросил я.

— Где живет? — повторил старец. — Под землей. А где точно — не скажу. Это знают одни лишь стражники, те, у кого ключ. Без ключа ее не найти.

— Какие стражники? Какой ключ? — допытывался я.

— Ключ приведет тебя к Лягве, — объяснил старик. — Я его, само собой, не видал, это вещь сверхсекретная. Знаю только, что есть какие-то стражники, которые имеют доступ в пещеру Лягвы. Но кто эти стражники — понятия не имею. Наверное, это кто-то из нас, но кто — этого никто не ведает. Это всегда была тайна, и никто не совал свой нос в дела Лягвы. Она оплот нашей силы и стойкости, мы только знали, что где-то в подземелье она почивает и восстанет, если все мы вместе призовем ее. Больше нам знать и не надо, этого достаточно. Да, были времена!

Потом уже, когда мы ушли, оставив старика дремать возле его пещеры, я спросил дядю Вотеле, известно ли ему что-нибудь про стражников и ключ.

— Слыхал я про это, — сказал дядя Вотеле. — Только думаю, пустая болтовня всё это, вроде того, что несет хийетарк. Ну, про всяких там водяных да русалок. Это такие старые как мир сказки, придуманные только для того, чтобы всё непонятное объяснить простой причиной. Никто же не готов признаться, что он дурак. Лягва Полярная появлялась в небе неизвестно откуда и вновь исчезала незнамо куда. Как же смириться с этим! Человек не выносит, что есть на свете вещи ему недоступные. Вот и придумали каких-то стражников, которые вроде бы знают, где тайное логово Лягвы, и про ключ, который якобы приведет туда. Подобные россказни утешают людей — хотя они и понятия не имеют, где спит Лягва, но есть какие-то люди, которым это известно, а с помощью сказочного ключа и они могут обнаружить эту таинственную пещеру. Благодаря подобным сказкам мир кажется куда проще и яснее.

— Но никто ведь не знает, где взять этот ключ, — сказал я.

— Да, но и про это есть легенда, которую старик тебе не рассказал, — ответил дядя Вотеле. — Мне доводилось слышать, будто в день летнего солнцеворота, когда солнце дольше всего стоит в небе, расцветает папоротник, и именно его цветок и есть тот ключ, что помогает найти дорогу к Лягве.

— Разве папоротник цветет?

— Конечно, нет. Папоротник не цветет никогда, но ведь так приятно верить, что достаточно в ночь солнцеворота поплутать по лесу и отыскать цветущий папоротник, как заветный ключик окажется в твоих руках. Конечно, обнаружить цветущий папоротник дело нешуточное, и в сказке говорится, что цветок этот найти удается очень редко, но даже скудная надежда куда приятнее, чем знать, что место обитания Лягвы Полярной не найти, хоть ты тресни. Человеку хочется иметь хотя бы крохотную лазейку, ему никак не примириться с неизбежным.

В этом дядя Вотеле был прав, ведь и я не мог примириться с этим. Я, естественно, очень уважал дядю и верил всему, что он говорит, но поскольку мне ужас как хотелось отыскать Лягву, то я уверил себя, что на сей раз он ошибается. А вдруг ключ все-таки есть! Верить в это было куда интереснее, чем поверить словам дяди. И так как ночь солнцестояния была уже совсем близко, я рассказал Пяртелю про все, что слышал, и позвал его искать цветущий папоротник. Пяртель тотчас согласился, а Инц, напротив, отказался.

— Глупости это, — сказал он. — Папоротник никогда не цветет, это любая змея знает.

— Но в ночь солнцеворота! — убеждал я скорее себя, чем его.

— И в ночь солнцеворота тоже, — сказал Инц. — Это же смешно. Как ты можешь верить в эти бредни? С тем же успехом ты мог бы верить, что в ночь солнцеворота волки могут летать или у змей отрастают ноги. Природа остается сама собой, какая бы ночь ни настала.

Умом-то я, конечно, понимал, что Инц прав, но дурацкое желание найти ключ к Полярной Лягве заставляло меня стоять на своем.

— Во всяком случае, я пойду искать его, — заявил я. — По-твоему, так и Лягвы Полярной нет?

— Лягва Полярная есть, — сказал Инц. — Она была еще до того, как в лесу появилась первая гадюка, и жить она будет вечно. Так мне отец сказал. Не знаю, где она спит. Ни одна змея не знает, и узнать это не поможет ни одно змеиное заклятье.

— Но есть же стражники и ключ! — не сдавался я и рассказал, что слышал от старика, похожего на скелет.