Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 60)

— Мы так давно не виделись, — сказала она. — Как поживаешь, дружище?

— Да ничего, — неопределенно ответил я. Деревенская жизнь — не то, о чем мне хотелось бы говорить или рассказывать Инц. И задал встречный вопрос:

— Как там моя мама?

— С ней все в порядке, — заверила Инц. — Сейчас у нас живет. Пришла зимой, да так и осталась. Сказала, что не привыкла жить одна. Ты мог бы зайти проведать ее, она очень ждет тебя.

Я кивнул, но Инц, не дав мне и слова вымолвить, продолжала рассказывать — про Сальме и косолапого, про то, как сестра моя сшила ему на день рождения штаны, которые застегиваются на столько крючков и застежек, что косолапому самому не снять их, и Сальме может теперь не бояться, что он изменит ей. Инц сообщила, что Пирре и Ряэк сильно постарели за зиму и шерсть у них стала совсем седая, так что когда они сидят на своем дереве, то похожи на две громадные паутины, а ее собственные дети уже большие и живут своей жизнью, и кожа у них новенькая и замечательно красивая. Пока Инц рассказывала мне всё это, я вдруг понял, насколько я соскучился по лесу и как мне не хватает мамы. Встреча с Инц прояснила для меня многое. Весь этот мир, который я считал навсегда потерянным для себя, вновь змеился и струился вокруг в лице Инц, и я вдруг почувствовал себя как рыба, брошенная обратно в воду.

В какой-то миг я вообще перестал понимать, что заставило меня покинуть лес и перебраться в деревню. Во имя чего я проторчал здесь целую зиму, долгие месяцы, среди тупых докучных людей, тогда как в лесу меня ждет не дождется родная мать, ждет сестра, ждет подружка Инц? Ладно, сын Магдалены малыш Томас станет моим учеником, но это же не значит, что оставшуюся жизнь я должен провести в деревне, что я не могу проведывать маму, друзей. Я силился припомнить те переживания, что заставили меня без оглядки бежать из лесу, и не мог осмыслить их. Я перестал бояться сочувствия, меня не пугало, что Инц или мама могут заговорить о Хийе, — напротив, сейчас я едва ли не желал этого. Я долгое время прожил как бы с запухшими глазами, считая, что так оно и останется, но теперь вдруг опухоль спала, и я увидел всё, как и прежде.

— Инц, я сегодня же навещу маму, — пообещал я. — Это замечательно, что ты отыскала меня. А то бы я тут невесть сколько проторчал.

— Да, я тоже подумала, что надо тебя отсюда вызволить, — сказала Инц. — Можешь теперь вернуться в лес и забыть эту деревню.

— Нет, не совсем, — возразил я и рассказал Инц про сына Магдалены, которого я должен обучить заветным змеиным заклятьям, чтобы хоть один человек на свете после моей смерти знал их. Инц слушала и вздыхала:

— Всё еще надеешься, — сказала она. — Лемет, старина, не обижайся, но сдается мне, что песенка людей спета. Это печально и ужасно, только ничего тут не поделаешь. Ты и твоя семья — исключение, и если ты выучишь этого мальчонку, он тоже будет исключение, а остальные будут вроде каких-то синичек, которые пооткусывали себе крылышки и теперь скачут по земле, словно желтые пернатые мышата.

— Именно поэтому, — сказал я. — По крайней мере одна из этих синичек должна научиться летать, чтобы могла в будущем сообщить: синицы — птицы, а не желтые мышата. Хотя бы одна!

— Так-то оно так. Да только какая-то деревенщина… — начала Инц презрительно, но я оборвал ее.

— Инц, я понимаю, что этим ребенком должен был быть наш с Хийе сын. Но этот ребенок не родился и никогда не родится.

— Да, знаю, — шепнула Инц тихонько. — Я думала, ты не хочешь говорить о Хийе.

— Это не имеет значения. Как ты сказала, ты уже вытащила меня. Пошли теперь в лес, мне не терпится увидеть маму.

Мама постарела, но в основном осталась прежней. Она в прямом смысле слова повисла на мне, когда я пробрался в змеиное логово, обняла меня крепко-крепко и вдруг отпустила, как-то испуганно глянула на меня, вскрикнула «Ой!» и убежала.

— Мама, в чем дело? Ты куда? — бросил я ей вдогонку.

Я даже пустился вслед за ней, но она исчезла. Найти ее в лесной чаще было невозможно.

Я вернулся в пещеру, поговорить с гадюками, пересчитать детишек Инц, порадоваться за них, что так выросли. Спустя какое-то время появилась и мама.

— Мама, ты куда пропала? — спросил я и тут заметил ссадину на ее щеке, кое-где порванную одежду.

— Ничего, ничего! Всё в порядке, — замотала головой мама.

— Как же в порядке, у тебя щека в крови! Напал на тебя кто?

— Ах да ничего особенного, просто царапина, — возразила мама и утерла кровь рукавом. — Да кто ж тут нападет на меня, я же у себя в лесу! Просто упала.

— Откуда упала? — удивился я.

— Да с дерева. Поскользнулась на ветке, старею, — как бы извиняясь, объяснила мама. — Раньше я что белка по деревьям скакала, хоть на какое высокое дерево.

— Мама, с какой стати ты на дерево полезла? Не понимаю, мы столько не виделись, я прихожу, а ты на дерево лезешь.

— Хотела достать тебе совиных яичек, — призналась мама, доставая из кармана два крупных красивых яичка. — Ты же в детстве так любил их, всё то время, пока тебя не было, я думала: вот вернется мой сыночек, угощу его совиными яичками, как бывало, когда он еще маленький был. И вот ты пришел, а у меня ни одного совиного яичка нет! Вот я и бросилась добывать их — тут неподалеку есть совиное гнездо, да вот незадача — впопыхах сорвалась и грохнулась наземь. Хорошо ещё, что яичек в кармане не было, а то бы побились. Снова взобралась и достала-таки яички. Вот, сынок, это тебе.

Я взял из маминых рук яички, забыв даже поблагодарить ее. Мама все еще терла щеку — ссадина была глубокая, и кровь сочилась не переставая.

— В кои-то веки появился сыночек после долгого отсутствия, а я, дура набитая, вся в крови! — бормотала она в сердцах. — Вот недотёпа! Прости меня, Лемет, я понимаю, как это противно, когда я так вот, с ободранной щекой…

— Мама, да что ты такое говоришь! Это я у тебя должен прощения просить, что столько пропадал. Понимаешь…

— Да понимаю! Лемет, всё я понимаю. Бедняжка ты мой…

Она присела рядом, обхватила меня, всхлипнула и спросила:

— А почему ты совиные яички не пьешь? Ты больше не любишь совиные яички? В деревне еда вкуснее?

— Мам, ну что ты! Как ты вообще можешь спросить такое? Ничего вкуснее совиных яичек не бывает!

— Так выпей их! — упрашивала мама. — Сейчас они самые вкусные.

Я пробил в яйце дырочку и высосал его. Мама смотрела на меня с печалью и удовлетворением.

— Хоть совиным яичком могу тебя угостить, деточка, — сказала она. — Даже если все кругом пропадет пропадом, мама тебя накормит.

Она еще раз провела рукавом по окровавленной щеке и решительно встала.

— Выпей и второе яичко и приходи есть, — сказала она. — Запеченная лосятина ждет тебя, хороший мой.

32

Просто смешно, с каким постоянством всё в моей жизни шло наперекосяк. Это напоминает мне птицу, которая вьет себе гнездо высоко на дереве, но в тот миг, когда она садится высиживать яйца, дерево падает. Птица перелетает на другое дерево, начинает все по новой, откладывает новые яички, высиживает их, но в тот самый день, когда вылупляются птенцы, поднимается буря, и это дерево тоже трескается пополам.

Теперь, задним числом вспоминая свою жизнь, я бы сказал, что такое невозможно, если б не знал, что так все это и случилось. Обычно ведь так не бывает. Но в том-то и дело — я жил жизнью необычной. Вернее, жил, старался жить, — но мир вокруг изменился. Образно говоря, там, где прежде была суша, теперь волновалось море, а я еще не успел отрастить себе жабры, я все еще хватал воздух своими старыми легкими, ни на что не годными в новом мире, и поэтому мне все время не хватало воздуха. Я пытался спастись от наступающей воды и вырыть себе в прибрежном песке норку, но очередная волна сводила на нет мои усилия, пока в конце концов не стало ни норки, ни самого берега. Что я мог поделать? Вот и птица, которой так и не удается высидеть птенцов, потому что сломалось дерево, в том не виновата. Она вела себя так, как тысячелетиями вели себя все птицы, и гнездо она вьет на тех самых дубах, на которых ее предки всегда высиживали птенцов. Откуда ей знать, что век этим дубам вышел, что они прогнили насквозь, что любой порыв ветра посильнее может сломать пополам этих некогда мощных великанов, как сухую хворостину?

В тот день, в змеином логове, мне и впрямь показалось, что я нашел клочок суши, куда вода не дойдет. Мама, сияя от счастья, то и дело подкладывала мне лосятины, а я наслаждался вкуснейшим мясом, какого я давно уже не пробовал, причем это было не обыкновенное жаркое, а приготовленное мамой — ничего вкуснее я и пожелать не мог. Инц и прочие змеи были подле меня, мы болтали о том о сём, и спустя долгие полгода я вновь смеялся.

— Мама, ты так и собираешься остаться жить здесь с Инц? — спросил я.

— Да нет, теперь, когда ты воротился, я, конечно, вернусь домой, — сказала мама. — Одной там просто такая тоска, но вместе с тобой — другое дело. Ты ведь снова будешь в лесу жить?

Я задумался. Вернуться обратно в деревню — да хуже не придумать. Вся тамошняя жизнь, отсюда, из змеиного логова, казалась такой нелепой и чуждой. Сейчас было уже не понять, что же гнало меня каждое утро в поле — растить хлеб, который я не ценил; выполнять работы, которые были не по мне. Такой неестественной жизни, само собой, должен прийти конец.