Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 59)

— Он проголодался, — сказал я Магдалене.

Магдалена взяла Томаса на руки.

— Рыцарь Томас должен иметь всё, что пожелает! — шепнула она на ухо ребенку и приложила его к груди. Меня часто поражало, как Магдалена общается с малышом, — это была не естественная материнская нежность, а нечто большее, в ее голосе звучало поклонение и неизмеримая преданность. Я был уверен, что когда малыш подрастет, Магдалена никогда не сможет запретить ему что-то или ударить, для нее малыш Томас был действительно существо высшее.

Между прочим, такое же отношение чувствовалось у всех деревенских. Приходя к нам поглядеть на новорожденного, они не решались и порог переступить, так и стояли, уставясь на люльку, в которой спал малыш, и если тот внезапно просыпался с плачем, все, как-то съежившись, почтительно вслушивались в плач ребенка. Деревенские словно испытывали неловкость, что не понимают лепета малыша, — наверное, им казалось, будто сын рыцаря разговаривает с ними по-немецки. Я заметил, что даже Магдалена вслушивается в лепет ребенка с напряженным интересом, и когда ей чудилось, что слышится что-то вроде немецкого языка, то восторженно улыбалась.

Но самым, на мой взгляд, потешным было поведение Йоханнеса. Он имел привычку усаживаться рядом с постелью ребенка, и когда малыш Томас принимался гулить, с пресерьезным видом внимал бессвязным восклицаниям ребенка, кивал и время от времени вставлял: «Да-да!». Я так и не понял, старался ли он просто произвести впечатление, что он — человек, побывавший в святом городе Риме, деливший ложе с самим епископом, — понимает лепет крохотного рыцарского отпрыска, или же на старости лет он действительно тронулся умом. Он никогда не объяснял своего поведения — когда ребенок умолкал, Йоханнес, кивнув головой, словно ему стали известны важнейшие новости, отправлялся в свой угол и сидел там часами, словно размышляя о чем-то.

Это почтение и уважение, проявляемое людьми в отношении малыша рыцарских кровей, было настолько нелепо, что я, напротив, относился к нему по возможности непринужденно, щекотал под подбородком, тетешкал, дул на животик, так что он хохотал и весело сучил ножками и ручками. Когда я так забавлялся с ним, Магдалена всегда стояла рядом с каким-то оторопелым видом, словно никак не могла решить, не слишком ли вольно я обращаюсь с сыном рыцаря, однако никогда не запрещала мне этого. Я заметил, что, забирая после таких забав маленького Томаса к себе, она старалась быть особенно нежной и заботливой, как бы компенсируя мое непочтительное обращение с лицом столь высокого происхождения. И впрямь чудаки эти деревенские.

Вскоре времени играть с малышом Томасом почти не стало, наступила весна и пришлось заняться изнурительными и, на мой взгляд, совершенно бессмысленными полевыми работами. Я не роптал, делал, что велено, ведь мне на моем веку пришлось пережить куда более тяжкие часы, чем какая-то пахота, и если деревенским угодно, так отчего же не помочь им растить эти злаки. Значительно сильнее пахоты утомляли меня разговоры окружающих.

Излюбленной темой был в последнее время конский навоз. Лошадей у деревенских было раз два и обчелся, только несколько старых костлявых кляч с облезлыми гривами. Пахали на волах. Зато повсюду вокруг, не разбирая дороги, скакали верхом рыцари в железных доспехах, бывало прямо по полю. Нередко случалось, что в разгар пахоты кто-то из деревенских обнаруживал конский навоз и громким возгласом сообщал о своей находке — и тут же все пахари собирались носом к носу вокруг конской колобашки.

Каждый из них считал себя докой по части конского навоза.

— Да это ж чистокровного арабского скакуна колобашка! — заявил Якоп. — Навоз арабского скакуна я враз определяю, с одного боку приплюснут и в меру рассыпчатый.

— Мм… — недоверчиво промычал толстяк Нигуль и сунул нос чуть ли не в самый навоз, принюхиваясь. — По запаху это скорее испанский скакун.

— У испанца совсем не такие колобашки! — заспорил Андреас. — Уж поверьте мне, у меня конюх знакомый есть, так он иногда мне приносит из-под какого-нибудь рыцарского коня. Вы же знаете, я их собираю. Заходите ко мне, я вам покажу навоз испанского скакуна. Тут сходство какое-то есть на взгляд человека неопытного, но я-то сразу понял, что это конь английской породы. Обратите внимание на эти бурые оттенки.

Нигуль согласился с доводами Андреаса, оправдываясь тем, что у него насморк и нос заложен, но Якоп так легко не сдался.

— Вздор! — разозлился он. — Арабский скакун это! Я же знаю, что за лошади у рыцарей, я с детства собираю их навоз!

— Попробуй на вкус, если не веришь, — предложил Андреас. — Это английская лошадь и, по-моему, кобыла.

Он сунул палец в конскую колобашку, затем в рот и кивнул удовлетворенно:

— Совершенно точно. Настоящая английская лошадь. Красавица!

Якоп тоже попробовал навоз на вкус, помолчал и заключил мрачно:

— Похоже, твоя правда, у арабских навоз солонее. Да, черт возьми, английская кобыла.

— А я что говорю! — рассмеялся Андреас. — Уж я-то знаю коней и навоз их! Чертовски красивый помет! Вот бы у нас такие лошади были, что умеют так испражняться!

— Где ж нам взять таких? — встрял в разговор и Пяртель. — Они же бешеных денег стоят, да тут их и не купить.

— Да знаю я, что тут не купишь, — согласился Андреас. — Помяните мое слово, мужики, когда-нибудь привезу я себе из-за моря коня! Накоплю денег и привезу. От зависти позеленеете.

— Не верю, — отмахнулся Пяртель. — Столько денег таким, как мы, ни в жизнь не собрать. Да и кто нас туда за море пустит.

— Вот увидишь, поеду, — стоял на своем Андреас, но было заметно, что он и сам не очень-то верит в это. Мужики поделили между собой колобашку английской кобылы, приговаривая, что «приятно иногда взглянуть» и «хоть что-то, раз коня нет». Потом оправились обратно — пахать.

Подобные разговоры случались что ни неделя, ведь железных людей хватало, и всадники появлялись всюду. Поначалу интерес мужиков к конскому навозу просто забавлял меня, но потом стал вызывать зевоту. Я потихоньку пахал себе, как вдруг заметил, что со всех ног несется по полю в мою сторону какая-то деревенская девка.

— Помогите, помогите! — кричала она. — Змея ужалила! Змея Катарину ужалила!

Катарина была та самая беляночка, что расспрашивала меня на качельной горке про корону змеиного короля. Я прекрасно понимал, чего ждут от меня — все же знали, что когда-то я вылечил ногу Магдалене. Это ведь совсем нетрудно, просто надо вызвать змею, укусившую девку. Но вот именно этого мне и не хотелось. Я опасался встретить какую-нибудь гадюку, которая знает и помнит меня. Что она скажет мне? Что может спросить у меня? Какими глазами посмотрит на меня — Лемета, который не раз зимовал вместе со змеями, стал одним из них, а теперь ходит в деревенских одеждах и от него разит мучной болтушкой. Я смотрел, как Катарина приближается, и больше всего мне хотелось броситься в противоположную сторону.

Понятно, что я не сделал этого. Укус мог быть серьезным, я не смел допустить, чтобы эта дуреха Катарина умерла.

— Где она? — спросил я запыхавшуюся от бега девку. — Веди меня быстро к ней, живо!

— Уф! Уф! — Я так бежала, сил нет!

Она упала на землю и принялась обмахиваться подолом юбки.

— Ну! То тебе такая спешка, а теперь ты никак спать вздумала.

— Уф! Совсем дух вон, — выдохнула она и наконец собралась настолько, что смогла объяснить мне, где Катарину ужалили.

Я оставил бестолковую вестницу приходить в себя, а сам поспешил к Катарине. Она была совсем недалеко, просто удивительно, что небольшая пробежка настолько выбила из сил эту дуреху. Правда, она толстушка, и ноги у нее короткие.

Катарина сидела на валуне бледная и казалось, вот-вот бухнется в обморок. При виде меня она даже не стала говорить, только показала на ногу, на которой виднелись два больших кровавых следа от зубов, и всхлипнула, словно маленький ребенок.

Я торопливо шипнул нужные слова, и тут же из куста выползла Инц.

— Ты! — опешил я. К встрече с какой-нибудь знакомой гадюкой я был готов, но встреча с Инц оказалась неожиданной. Следы укуса на ноге Катарины — это следы укуса небольшой змейки, а Инц — из змеиных королей, а змеиный король если жалит кого, то только в шею, после чего лечить укушенного нет никакого смысла.

— Вот эта самая змеюка и была! — вдруг завопила Катарина. — Эта самая гадина!

— Заткнись! — бросил я через плечо Катарине, растерянно глядя на Инц. Мне было ужасно стыдно за свою деревенскую одежду, но Инц, похоже, было не до этого, она как всегда свернулась кольцом и сказала:

— Здравствуй, Лемет! Рада видеть тебя! Я для того ее и ужалила, чтобы тебя повидать, иначе ты ведь не объявишься. Знаешь, я сперва высосу яд, чтобы эта девка тут не выла и мы могли спокойно побеседовать.

— Давай, — ответил я. Инц подползла к Катарине и быстренько очистила ей ранки.

— Больше не больно? — спросил я Катарину.

— Нет, — сказала Катарина, завороженно глядя на голову Инц, увенчанную короной. — Так это и есть змеиный король!

— Да, только эта корона не про тебя. Иди теперь домой, — сказал я.

— А ты? — спросила Катарина.

— Что я? Мои дела тебя не касаются. Давай топай!

Катарина побрела домой. Мы подождали, пока она скроется за деревьями, тогда Инц скользнула ко мне и положила голову мне на колени.