Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 58)

Я поднялся и отошел в сторонку, испытывая в душе отвращение и боль. Я же собирался похоронить себя здесь, позабыть всю свою прошлую жизнь — но разве это возможно? Тупость так и била мне в лицо, постоянно напоминая о счастливых мгновениях в лесу. Сколько я смогу выносить это? Я не такой, как эти деревенские, и никогда не стану похожим на них. Я бежал в деревню от тоски, а сейчас я был очень близок к тому, чтобы бежать от глупости — только куда?

Кто-то погладил меня по голове — это была Магдалена. Она пошла вслед за мной и целовала теперь меня в затылок.

— Не обращай на них внимания! — шепнула она мне на ухо. — Я знаю, что они дуры. Я потому и не хотела замуж за землепашца. Они ничего не знают про лес, откуда они родом, и про который забыли все, ничего не знают про дальние страны, где не бывали и никогда не побывают. Им же нечему научить моего сына, нечего ему подарить. Ты — другое дело, ты знаешь былой мир и все его тайны. Я знаю, что они стоят того, чтобы не забывать их. Ты научишь моего сына змеиным заклятьям, его отец из рыцарей уже подарил ему свою кровь, а я одарю его своей любовью и выращу великим человеком. Лемет, позабудь про этих дур там, у костра. По лицу твоему видно, что ты с удовольствием удрал бы обратно в лес, но не смей этого делать. Мы с тобой должны вырастить моего сына, он будет знать как новый, так и старый мир. Тогда будет хоть один человек, не такой как эти все, кто толком не знает ни того ни другого.

— Отчего ты так уверена, что родится сын? — спросил я.

— А как же иначе? — удивилась Магдалена. — Ведь его отец рыцарь. У рыцарей не бывает дочек.

Я погладил ее по щеке и нежно поцеловал в ухо. А сам подумал: «Ох, она такая же дурочка, как и все остальные. Ну да ладно, остаюсь. Деваться некуда».

Мы с Магдаленой сидели неподалеку от качелей, в стороне от других, и нам было хорошо. Деревенские качались вовсю — с гиканьем, взад и вперед, верх и вниз. И казались даже вполне симпатичными, потому что в темноте их лиц не рассмотреть было. В зареве костра мелькала лишь большая веселая голосистая компания.

Итак, я остался в деревне. Вместе с другими деревенскими ходил в поле жать рожь, помогал молотить ее, веять, молоть. Этот неимоверный труд, на который люди готовы ради того только, чтобы по примеру иноземцев давиться хлебом, который на мой вкус был вроде древесной коры, вызывал во мне прямо-таки почтение.

Изредка я все же позволял себе и настоящую пищу, ловил на лугу с помощью змеиных заклятий зайца, относил домой и запекал. Ел зайца с Магдаленой и Йоханнесом, который все еще не мог смириться, что в его доме живет нехристь язычник, и глядел на меня исподлобья, напоминая в такие минуты покойного Тамбета. Зайца он тем не менее уплетал, не в силах устоять перед вкуснейшим мясом.

Когда он жадно обсасывал заячьи косточки, я пытался убедить старика признать, что куда умнее было бы утопить хлеб в болоте и что ни день вкушать бесподобное жаркое. Йоханнес возражал мне, а у самого борода от жира блестит, что именно хлеб — основная пища человека, ибо так велит Бог и во всем продвинутом мире люди в поте лица своего добывают хлеб насущный. К тому же есть хлеб куда изысканнее, мясо-то и звери едят, тогда как жать рожь и размалывать зерна с помощью ручного жернова не умеет ни одна тварь. Так-то оно так, да только ни один волк или медведь не стал бы тратить время на подобные чудачества. А когда Йоханнес важно заявил, что именно употребление хлеба отличает нас от четвероногих, я сказал, что в другой раз, когда я снова добуду зайца, он может сосать лапу или жевать свой хлеб, мяса он больше не получит. На это Йоханнес злобно глянул на меня и принялся торопливо обсасывать косточку, словно испугался, что я немедленно исполню свою угрозу.

Деревенские редко ели мясо, ведь они ставили на живность странные ловушки, куда мог попасть лишь больной и совсем уж дурной зверь, или стреляли из луков, редко когда попадая в цель. Мои успехи в добыче зайцев вызывали изумление, но никто не желал понять, что помогают мне обычные расхожие змеиные заклятья. Все относили мои трофеи на счет какого-то колдовства. Магдалена очень гордилась мною, ходила по деревне и рассказывала, что я на всё способен, преувеличивала страшно и выставляла меня каким-то хийетарком, который с помощью заветных заклятий способен разгонять тучи и вызывать грозу. Я объяснял ей, что никакой я не хийетарк, и даже будь им, то все равно не мог бы разгонять тучи, потому что это просто невозможно. Говорил, что хийетарк обыкновенный обманщик, вытворяющий под священными липами всякие фокусы, такой же жулик, как эти монахи, что обучили Йоханнеса и деревенских всяким глупостям. Я добавил, что одного хийетарка я уже почти уполовинил, и попадись мне еще один такой деятель, то зарублю и его. Магдалена улыбалась — ей нравилась моя необузданность. Но, разгуливая по деревне, она по-прежнему называла меня хийетарком. Это слово, значения которого никто из деревенских больше не знал, пробуждало в них какие-то смутные воспоминания о былых временах, от которых мороз по коже, — так говорила мне Магдалена. Меня очень огорчало, что вместо всего того хорошего и прекрасного, что было когда-то, в память людей врезался образ именно хийетарка; почему бы им не помнить заветные змеиные заклятья и Лягву Полярную? Но нет, один только хийетарк и застрял в их памяти!

В довершение всего толстяк Нигуль как-то спросил меня в поле, правда ли, что я в своей роще приносил в жертву Сатане молодых девушек. Я врезал ему в рожу, так что кровь хлынула у него носом, — слишком больно напомнил он мне про Хийе и те дни, когда я был еще счастлив.

Что и говорить, пусть Магдалена и принадлежала мне, я не чувствовал себя в деревне счастливым. Наши ночи были прекрасны, но дни угнетали. И хотя я держался от деревенских как можно дальше, полностью избегать их мне не удавалось. Вечно кто-нибудь путался под ногами и своей дурацкой болтовней доводил меня до белого каления.

Единственное, что интересовало меня в деревне, кроме Магдалены, это ее ребенок. Я не мог дождаться его появления на свет. Мне и вправду казалось, что я стану отцом, пусть этот дитенок, которого ждала Магдалена, и зачат не мной. Но он должен был стать моим учеником, и это было не менее важно.

Наступила зима, живот Магдалены вырос настолько, что можно было подумать, будто у нее под рубашкой затаился медвежонок. Когда она шла по деревне, ее провожали восхищенные взгляды; многие бабы подходили к ней и прикладывались ухом к ее животу, словно надеясь услышать там немецкую речь и лязг кольчуги. И вправду казалось, будто деревенские представляют, что сын рыцаря выскочит из чрева матери верхом на коне и в шлеме с белыми перьями. Суеверие людей не имело пределов, да и сама Магдалена была твердо уверена, что у нее родится сын, тогда как я, напротив, чтобы досадить ей, ждал девочку, — хотелось показать Магдалене, насколько ошибочна и глупа ее вера. В то же время в глубине души я надеялся, что родится мальчик, мне казалось, что его будет легче учить; я воображал себя дядей Вотеле, а сына Магдалены собой. Мне не терпелось увидеть этого ребенка, единственного человека в деревне, пока еще неиспорченного и чистого, который понятия не имеет об одуряющей болтовне иноземцев и дурацких обычаях деревенских. Ему предстояло стать человеком, моим учеником, моим другом, моим сыном, с кем я смогу говорить на змеиной молви.

Весной он родился — естественно, мальчик. По воле случая дурацкое суеверие Магдалены получило подтверждение. Это меня не беспокоило. Я склонился над новорожденным и нежно коснулся его лица. Он открыл ротик и высунул крохотный язычок, и я к своей великой радости увидел, что язычок гибкий и подвижный, именно такой, какой нужен для произнесения змеиных заклятий.

Я шипнул ему несколько слов. Малыш посмотрел на меня большими глазами, взгляд был серьезный и внимательный.

31

Понятно, что я не мог тотчас приступить к обучению змеиной молви. Я с таким нетерпением ожидал рождения ребенка, что не подумал даже, сколько на деле уйдет времени, прежде чем малыш сможет начать учиться. Мне пришлось ждать больше года! Единственное, что я смог сделать сразу, это объяснить Магдалене, что нельзя хлебом и кашей лишить язык ребенка чувствительности. На первых порах он, естественно, должен питаться материнским молоком, но затем я намеревался сам заботиться о питании ребенка. Магдалена согласилась со мной.

Имени у малыша еще не было. Магдалена хотела назвать его Иисусом, но Йоханнес утверждал, что монахи не дадут на это согласия, поскольку Иисус может быть на свете только один. В конце концов малыша нарекли Томасом, вроде тоже подходящее для сына рыцаря христианское имя. Я, понятное дело, в церковь с ними не пошел, на мой взгляд, имя человек получает в тот миг, когда его впервые называют так, и никакие долгие шутовские обряды тут не нужны. Но поскольку крещение было для Магдалены и ее отца настолько важное событие, то я не стал ничего говорить. Вреда от этого ребенку никакого, а тем временем, пока никого дома не было, я с удовольствием вздремнул.

Когда малыша Томаса принесли домой, я попробовал шипнуть его имя на змеиной молви, звучало очень неплохо. Малыш заулыбался, услышав мой голос, и когда я погладил его по щеке, он повернул головку и принялся сосать мой палец, приняв его за материнский сосок.