Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 62)

— Твой старинный друг хийетарк Юльгас, — ответила Инц.

От неожиданности я рассмеялся и почувствовал, как меня затрясло от ярости.

— Так он еще жив? — воскликнул я.

— Увы, жив, — сказала Инц. — Хоть ты и снес ему пол-лица, но это его не убило. Я несколько раз встречала Юльгаса в лесу — выглядит он страшно, но жив. По-моему, он рехнулся, ходит в чем мать родила, чумазый и мерзкий, спит в грязи. Когда я в последний раз видела его, он приладил к своим пальцам заостренные деревянные когти. Он размахивал руками, щелкал своими деревянными когтями и бормотал что-то бессвязное. Лемет, этими самыми деревянными когтями он и разодрал им глотки!

— Тогда мы немедленно идем искать его, — заорал я, как ненормальный, вскочил и бросился на стену, так что дом задрожал. Меня вновь обуяло желание разнести всё в клочья, но успокаивающий шип Инц несколько отрезвил меня.

— А где же старина Йоханнес? — вдруг вспомнил я. Ведь в этом несчастном, затопленном кровью доме был еще один жилец. — Он что — тоже мертв?

Я покосился на кровать Йоханнеса, она была пуста.

— Его, наверное, дома не было, — решила Инц. — Интересно, деревенские по ночам обыкновенно не бродят. Во всяком случае, это спасло ему жизнь. И твою тоже. Если б ты спал здесь, и от твоей глотки мало бы что осталось.

— По мою глотку этот негодяй и пришел, — сказал я и настежь распахнул дверь. — Священная роща! Это он мне священную рощу никак не простит, да вдобавок еще пол-лица. Благодарю этого святошу, он и впрямь за все отплатил мне сполна, ничегошеньки в долгу не остался. Он мне даже больше заплатил, чем я того заслуживаю. Но ничего, я его разыщу и сведу счеты. Сегодня он мне за целое лицо заплатил, а я ведь только половину отсек, этого мало, надо поспешить и остатки отсечь. Ни одно дело нельзя оставлять незаконченным, что нынче сделано, о том завтра заботы нет, как говаривал дядя Вотеле. Он разлагался рядом со мной, Инц, и с тех пор я чувствую странный смрад, я тебе про это еще не рассказывал, но теперь ты знаешь — воняет так, словно я сам гнию. Но, как видишь, ничуть я не гнию, это все остальные дохнут! Все, кто окружает меня! Дохнут и гниют, а мне с этим смрадом приходится идти дальше. Ну что же мне еще остается, я продолжаю жить!

Я бросился вон из дому и всадил нож в ствол растущего перед домом дерева.

— Я буду жить! — закричал я. — Будьте счастливы!

— Лемет, пошли! — позвала Инц. — Пошли отыщем Юльгаса.

— Юльгаса! — прорычал я. — Да, его и впрямь надо разыскать и прикончить, ведь он еще жив и не помер — а должен бы, потому как я последний! Я последний, не он!

Я захрипел на луну, как хрипел дед на своем острове, а затем отправился вслед за Инц в лес, в безумной ярости и отчаянии ножом срубая вокруг себя ветки.

33

Достигнув опушки леса, Инц задрала голову и издала пронзительный шип, созывая гадюк.

Вскоре змеи стали сползаться. Всем Инц задавала один-единственный вопрос:

— Где Юльгас?

Первые приползшие змеи не знали, что сказать. Но это ничего, гадюк в лесу полно, и никто не мог пройти, не будучи замечен ими.

Примерно десятая гадюка кивнула в ответ на вопрос Инц:

— Только что видела его. Пристроился под той старой липой, в которую два года назад ударила молния, и ел заячью капусту.

— Спасибо, — поблагодарила Инц и посмотрела на меня.

— Ну, Лемет, слыхал?

— Слыхал, — отозвался я, нетерпеливо теребя свой нож, и даже нечаянно поранил им ладонь, но боли не почувствовал и не заметил, как кровь потекла по пальцам. — Запомни, Инц, я сам убью его. Сегодня я обойдусь без твоих зубов.

— Понимаю, — согласилась Инц.

Я побежал к обгорелой липе, напрямик, во весь дух, не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки, Инц следовала за мной.

Юльгас был там. Если бы я не обезумел от ярости, его вид, без сомнения, напугал бы меня. Хийетарк был в чем мать родила, его костлявое тело сухой корой покрывала грязь, прилипшие к ней веточки и прочий лесной сор. Половины лица не было, на месте былой раны ярко розовел жуткий, как будто влажный шрам. К пальцам Юльгаса были прикреплены коротенькие остро заточенные когти, ими он тягал из земли заячью капусту и совал ее в рот вперемешку с землей, и тихонько мычал при этом. Какие-то листочки заячьей капусты запутались у него в бороде и свисали с подбородка вроде зеленой плесени. Это был не человек, а какое-то животное, скорее даже растение, какое-то жуткое ходячее дерево с растопыренными ветвями. Ожившее дерево из священной рощи, которое поглощало траву, уставясь на меня своим единственным безумным глазом. Он узнал-таки меня и проскрипел:

— Ты! Ты срубил священную рощу! Псы, охранявшие ее, не простят этого, они загрызут тебя! Они обглодают твои кости!

Он угрожающе воздел руки, затряс деревянными когтями и залаял.

— Псы священной рощи чуют твой запах! — вопил он. — Они загрызут тебя до смерти!

Я заметил, что деревянные когти совсем бурые от запекшейся крови. Вне сомнений, этими самыми когтями этот ублюдок растерзал горло Магдалене и малышу Томасу. Я почувствовал, как всё вокруг заволакивает туманом. Ярость душила меня, я приблизился к Юльгасу и одним махом отсек ему левую руку. Он взвизгнул, но не отступил, а попытался ухватить меня правой рукой; я отскочил в сторону, и деревянные когти, не задев меня, чиркнули по воздуху. В следующий миг и вторая пясть шмякнулась в заячью капусту, я наступил на нее и закричал:

— Никакие это не псы священной рощи, мразь! Это твои собственные лапы, которыми ты угробил двух невинных людей! Тварь этакая, тварь!

— Я хотел убить тебя, — прохрипел Юльгас, прижимая к животу кровоточащие культи. — Я караулил тебя в засаде, но в ту ночь, когда я со своими верными псами пришел по твою душу, тебя не оказалось дома. А псы голодные, духи-хранители обещали напоить их кровью, вот они и утолили жажду. Никому не дано противостоять духам-хранителям, они всех сильнее!

Это звучало настолько чудовищно, что я рывком поднял Юльгаса на ноги и одним движением вспорол ему живот. Юльгас взвыл и грохнулся наземь.

— Ублюдок! — задыхался я. — Пойми наконец, нет никаких духов-хранителей, нет никаких священных псов. Есть только твоя дурная башка, что измышляет всё новые преступления. И почему только я не убил тебя в тот раз? Это я во всём виноват!

Я сунул руку в рану Юльгаса и вытащил кишки. Хийетарк орал и выл. Я привязал кишки к старой липе и двинул ногой в рожу старику.

— Ползи теперь вокруг своей священной липы, негодяй! — кричал я. — Ползи, пока все твои кишки не намотаются на твое священное дерево! Ползи, гад, ползи!

И он пополз! Кровавый отвратительный след потянулся за ним, длинные склизкие кишки вывалились из него и потянулись. Заячья капуста под деревом стала бурой от крови Юльгаса. Вывалив изо рта посиневший язык, он медленно полз, хрипя, выпучив единственный безжизненный глаз. Он смог проползти вокруг липы два раза пока не истек кровью.

— Какая гадость, — сказала Инц, с отвращением отворачиваясь.

— Подходите же, почтенные духи-хранители и священные псы, наваливайтесь на угощение! — орал я что есть мочи. — Стол накрыт! Подходите, смакуйте, это блюдо придется вам по вкусу! Сегодня вас кормят в последний раз! Завтра никто и не вспомнит про вас, с завтрашнего дня вы обречены на забвение и голодную смерть! Пользуйтесь случаем, духи-хранители! Священные псы, где вы, ау! Подходите давайте, жрите!

Одни лишь мухи слетелись на мои призывы, целая туча мух, и вскоре труп Юльгаса покрылся черным жужжащим покровом.

— Давай уйдем отсюда, — попросила Инц. — Это невыносимо.

Я сплюнул на мух и на останки хийетарка, резко развернулся и ушел.

— Ты куда? — спросила Инц, ползя рядом со мной.

— Не знаю.

— В деревню пойдешь?

— Нет.

— К нам?

— Я не знаю. Не знаю.

Мне хотелось просто идти и идти вперед и в конце пути упасть в пропасть, как в тот день, когда волк убил Хийе. Опять всё кончилось, опять всё было позади, опять всё пропало.

— Ты лучше сперва к нам зайди, — посоветовала Инц. — Тебе отдохнуть надо. Полижешь белый камень, отоспишься.

— А потом?

— Что потом?

— Когда я проснусь?

— Не знаю, Лемет. Потом подумаем. Пошли со мной.

Я не стал спорить с Инц. Так и быть, пойду к змеям. В сущности, ведь разницы никакой, куда идти и что делать.

Мы свернули на тропку, ведущую к змеиному логову, и какое-то время двигались молча. Внезапно Инц зашипела встревоженно:

— Дымом пахнет! Скорее! Что-то там неладно!

Я тоже уловил запах гари, бросился бегом и почувствовал себя чуть лучше. Мне требовалась деятельность. Мне хотелось, чтобы юльгасов было много, целая стая, и я мог всех их истязать и убивать. Дым и мелькавшее за деревьями пламя костра могли означать, что мне вновь представится возможность сразиться с кем-то, выплеснуть свое отчаяние в дурную ярость мести. Кто мог развести там огонь? Какие-то железные люди или монахи? Я достал нож и хищно вцепился в его рукоятку.

— Это из нашего логова дым идет! — испуганно прошипела рядом со мной Инц. — Что бы это могло значить?

Мы поспешили и спустя миг были на месте. И что же мы увидели! Это были никакие не железные люди и не монахи. Это были деревенские во главе со старостой Йоханнесом, там были Пяртель и толстяк Нигуль, и Якоп, и другие мужики. Они стояли кружком вокруг огромного костра, устроенного прямо перед лазом в змеиную пещеру. В свете огня видны были несколько обуглившихся гадюк. Спасаясь от проникающего в пещеру дыма, они, как видно, попытались выбраться на свежий воздух. Единственное, чего они добились, они не задохнулись, а зажарились заживо.