Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 63)

В пещере находилась ведь и моя мама! И отец Инц, змеиный король! И ее дети, у которых короны только-только начали отрастать! Они все были там и не могли выбраться.

Инц издала дикий шип и набросилась на деревенских. Какой-то паренек вскрикнул и упал, ужаленный Инц, затем вскрикнул один старик, закрыл лицо руками и свалился. Инц жалила направо и налево, среди деревенских возникла сумятица, людей обуял страх.

Послышались крики: «Помогите! Помогите! Тут одна гадина уцелела!»

Я не собирался оставлять Инц одну. Заорал изо всех сил и бросился ей на помощь. Первый удар пришелся по шее тучному Нигулю, и толстяк кулём осел на землю. Я орудовал ножом не глядя, и порой приходилось зажмуриваться, поскольку кровь брызгала мне в лицо и глаза щипало. Людей было слишком много, и когда я врезался в их скопище, со спины я не мог защититься. Кто-то угодил мне камнем в затылок, череп хрустнул, и я упал на колени, отплевываясь от неведомо откуда взявшейся во рту крови. Всё вокруг завертелось перед глазами, и не успел я собраться с силами, как меня связали. Рядом со мной лежала Инц. Хребет ей переломали, но она еще была жива, шевелилась еле-еле.

Я видел, как над нами склонился давнишний мой приятель Пяртель со здоровенной дубиной.

— Вообще-то эти гадюки совсем не такие опасные, — услышал я его слова. — Просто надо хряснуть им по спине, в два счета окочурятся. Они же не толще ветки, разок хряснешь, вот хребет и перешибешь.

— Пяртель, разве ты не помнишь — это же Инц! Вы когда-то дружили! — бормотал я, сплевывая кровь.

— Змея не может быть другом христианина, — отозвался Пяртель. — Не мели глупости! Это ты со змеями водишься, потому как ты язычник. За это тебя сожгут на костре.

— Ну и скотина же ты, — сказал я тихо. Слова Пяртеля меня не испугали — пусть жгут, если хотят, мне всё равно. Всё равно. Всё пропало, давно уже пропало, а теперь так они еще убили мою мать и все семейство Инц и вообще всех моих друзей-гадюк. Никого не осталось, одна только Инц с перебитым хребтом рядом, наверняка ее сейчас прикончат. Вот и ладно, пусть кончают, мне было просто больно смотреть, как Инц беспомощно шевелится в пыли подобно какому-то дождевому червяку, а не как королева змей.

— Держись, дружище! — шипнул я ей. Инц взглянула на меня, она поняла, что я сказал, но ответить уже не смогла. Судороги пробежали по ее тощему, но упругому телу. Было видно, что ей очень больно.

— Сунем змеюку в костер? — спросил Якоп, подойдя поближе и пнув ногой Инц.

— Да нет, давай лучше отнесем ее в муравейник, — сказал Пяртель. — Вот будет потеха, когда муравьи начисто обглодают ей позвоночник, словно змеюку в котле сварили.

— Скотина, тварь, мразь! — хрипел я, лежа на земле, тогда как Пяртель под смех деревенских поднял извивающуюся Инц рогатиной и понес ее куда-то. Мне вспомнилось, с каким презрением относилась когда-то Инц к муравьям, а теперь она станет жертвой этих самых букашек. Эти самые противные глупые букашки сожрут ее плоть, разнесут ее тело по крохам в свои ходы, оставив один лишь белый хребет. Крохотные убогие существа, не разумеющие заветных змеиных заклятий — точно такие же, как эти деревенские, благодаря которым им достанется такое угощение. Ведь Инц презирала и деревенских — а теперь эти люди заживо зажарили всех ее сородичей, а саму ее бросили на съедение муравьям. Они стали сильными, придумали, как убивать змей, и теперь уже ничто не остановит наступление нового мира. От заветных змеиных заклятий этим глухим ушам нет никакого толку — они не могут защитить от тяжелой дубинки, которой так легко перебить хребет нежной змее.

Пяртель сказал, что меня сожгут, и я ждал, когда же меня бросят в костер. Но, похоже, у деревенских были другие планы. Ко мне подошел Йоханнес, долго внимательно разглядывал меня, потом наклонился и сказал:

— Видишь теперь, Лемет, что с тобой случилось, а всё оттого, что ты отверг святой крест. Дал бы святым отцам окрестить себя, не заполучил бы тебя Сатана. Нет, тогда бы ты смог противостоять ему. Не стал бы служить окаянному.

— Никому я не служу, — пробормотал я.

— А с чего же ты набросился на нас? — спросил Йоханнес. — Почему убил столько честных христиан?

— Потому что эти христиане поубивали моих друзей. Знаешь ли ты, старый пень, что сегодня вы убили мою мать.

— Твою мать? — удивился Йоханнес. — Мы изничтожили змеиное гнездо, верных сатанинских прислужников. Вчера вечером эти мерзкие твари убили двоих наших — юного Андреаса и милую Катарину. Разве можно оставить безнаказанным такое преступление, вот мы и удушили все это сатанинское племя в их собственной пещере.

— Моя мать тоже была в этой пещере, — сказал я.

— В змеином логове? — воскликнул Йоханнес, осеняя себя крестным знамением. — Так она и сама была змея, или того хуже — ведьма! В таком случае она получила по заслугам!

— Старик, — сказал я. — Нынче я выпустил кишки одному ублюдку вроде тебя, он поклонялся духам-хранителям. Мне страшно хочется всадить нож и в тебя, извлечь печень и размазать ее по твоей роже.

— Ты говоришь как дикарь, — презрительно бросил Йоханнес. — Да ты и есть дикарь. Твоя душа настолько во власти Сатаны, что нет у тебя никакой надежды удостоиться Божьей милости. Ты напал на нас вместе со своим дружком, змеей подколодной, однако Бог защитил нас и направил руку славного малого Якопа, который жахнул тебя камнем. Твой господин силен, но против Бога он слабак. Как только рассветет, сожжем тебя на качельной горке. И не надейся, на этот раз я не уступлю Магдалене. Пусть сколько угодно просит за тебя, но я велю тебя уничтожить. Слишком долго терпел я в своем доме приспешника Сатаны, слаб и грешен был.

Я дико расхохотался, хотя впору было плакать, но слезы мои иссякли.

— Нет, старик, — крикнул я в лицо Йоханнесу. — Не бойся, Магдалена за меня просить не станет. Об этом можешь не беспокоиться! Так вот почему тебя не было дома, когда смерть приходила в ваш дом! Ты в лесу чинил расправу над змеями! Твой Бог и впрямь оберегал тебя и спас от большой беды. Ликуй, старик, благодари своего всемилостивого Бога, который так любит и бережет тебя!

— О чем ты? — забеспокоился Йоханнес. — Когда это смерть приходила в мой дом?

— Да ночью! Смерть всегда по ночам ходит, постучится тихонько — стук-стук, а староста Йоханнес дома? Нет его — так где же он? — староста в лесу гадюк поджаривает! — всхлипывая, изгалялся я. — У него дел невпроворот, его на то бог и избрал! Но смерть не желает уходить с пустыми руками! Нет Йоханнеса, нет Лемета — но Магдалена-то и Томас дома! Как славно! Красивая девка, малыш! Вкуснота! Духи-хранители и священные псы проголодались, не один только бог! Бог уже жрет гадюк, которых ему нажарил Йоханнес, что ж, тогда духи-хранители и псы священной рощи полакомятся человечиной. Ведь они все так проголодались! У них такой аппетит ненасытный.

Последние слова я буквально проорал, валяясь по земле, словно на раскаленных углях. Деревенские испуганно стояли вокруг, не зная, что и делать. Йоханнеса трясло.

— Ты что… Ты причинил моей дочке зло?

— Не я! — рявкнул я. — Эти псы священной рощи, духи-хранители и прочие божества! Они пьют кровь, не я! Я знаю всего только змеиные заклятья, ничего больше, и я последний, кто их знает. Самый последний, потому что теперь нет больше и змей!

Я расхохотался и в следующий миг попытался укусить за ногу стоявшего поблизости мужика. Тот испуганно отскочил в сторону.

— Да не бойся, ублюдок! У меня не ядовитые зубы, это не смертельно!

— Он сошел с ума, — сказал Йоханнес, бледнея. — Забираем его с собой и возвращаемся в деревню. Я очень беспокоюсь за Магдалену.

— Поздно, старый дурак, поздно! — взвыл я, колотясь головой об землю совсем как сумасшедший. — Поздно!

— Скорее! — торопил Йоханнес, теребя бороду. — Скорее!

34

Когда я теперь вспоминаю ту ночь, единственное чувство, что охватывает меня, это легкая неловкость за необузданное мое поведение. Сколько бесполезного крика и отчаяния! После того как волк насмерть загрыз Хийе, мне бы следовало уже привыкнуть, что все мои близкие исчезают. Кто однажды свалился в пропасть и в лепешку разбился о землю, того вроде бы не должно удивлять, когда его немощное тело вновь и вновь втаскивают обратно на вершину горы и снова сталкивают в пропасть. Дорогие мне люди и звери исчезли словно рыбы, вдруг оказавшиеся у поверхности воды, — один удар плавника, и вот уже нет их, одна за другой погружались они туда, куда я не мог последовать за ними. То есть, естественно, я мог бы последовать за ними, точно так же, как можно броситься в море, пытаясь поймать рыбу, только все равно ее не ухватить. Когда-нибудь и я последую за всеми дорогими мне, и хотя мы двинемся в одном направлении, нам никогда больше не встретиться. Так огромно это море, и так малы мы.

Сегодня я могу думать об этом совершенно спокойно, вполне равнодушно. Меня не волнует воспоминание о том, что в одну-единственную ночь я лишился и Магдалены и малыша Томаса, Инц, остальных змей и родной матери. Так и должно было случиться, конец трухлявому дереву всегда приходит в одночасье — один мощный удар, и вот уже оно повержено. Его пышная крона, что многие годы возвышалась над лесом, враз исчезла, в пологе леса образовалась прореха. Она быстро зарастет, словно ничего и не случилось.