Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 51)

— Идешь к большой дороге и поджидаешь, пока не появится какой-нибудь железный человек или монах, у них всегда баклажка при себе, — объяснил Мёме. — Укокошишь его, и вино твое. Если повезет, так и целый бочонок можно заполучить.

Возбуждающая страсть убить переполнила мне нутро и застучала в висках. Я уже представил себе, как катятся в пыли железные головы.

— Я раздобуду вина, — пообещал я Мёме. — Это будет первая свадьба в нашем лесу — запомни, Мёме, не последняя, а первая, — на которой доброе жаркое из лося будут запивать заморским питьем.

— Если хочешь называть так, валяй, называй, — сказал Мёме. — Первая, последняя — какая разница.

27

Переночевали мы у гадюк, а утром распределили работы. Хийе должна была убить лося, а запечь его поручили моей матери. Иначе и представить невозможно. Мама обиделась бы смертельно. Она никогда никому не разрешала запекать мясо, и если я или Сальме пытались подсобить ей, она воспринимала это как недоверие и даже плакала иногда.

— Ах, вам моя стряпня уже и не годится! — всхлипывала она.

— Да нет, мама, мы любим твою стряпню! — возражали мы.

— Так чего вы тут у очага вертитесь? Не мешайте мне самой запечь этого зайца.

— Мы думали, ты устала, — объясняли мы. — Ты же каждый день готовишь, мы можем немножко помочь.

— Да ясно, что вам не нравится моя стряпня, — снова заводила мама и принималась плакать, и мы отказались от каких бы то ни было попыток помочь. Так что свадебным жарким, естественно, займется мама.

Сказали ей, что лося добудет Хийе, мама кивнула в знак согласия и заявила, что в таком случае она доставит две косули и десяток зайцев.

— Мама, мы собираемся обойтись одним лосем, — возразили мы.

— Смеетесь, что ли? Это же свадьба! Одного лося мало, надо чтоб обязательно была и козлятина и зайчатина.

— Мама, куда столько, кто всё это съест?

— Ну не съест, но стол должен ломиться, — стояла на своем мама. — Другое дело, конечно, если вам не нравится, как я готовлю…

Её глаза уже стали наливаться слезами.

— Нет, нет! — тут же сдались мы. — Нравится, очень даже! Так и быть, жарь еще двух косуль и зайцев. Делай, как хочешь!

Мама успокоилась, засучила рукава и принялась свежевать и рубить.

Я отправился добывать вино, Инц последовала за мной.

— Надо слегка проветриться, — сказала она. — Сидеть дома с детьми — это так изматывает.

— Где же ты их оставишь? — спросил я.

— Они, само собой, пойдут со мной, — сказала Инц. — Им ведь тоже надо развлечься. Они же никогда еще не видали ни железных людей, ни монахов, они умирают от любопытства. Несколько дней назад я рассказывала им, как мы с тобой прикончили того монаха и как медянка искала у него в брюхе перстень, дети очень веселились. Помнишь ту историю?

— Как же не помнить, — сказал я. — Ладно, пошли, возможно, мне еще понадобятся твои ядовитые зубы.

Мы отправились к большой дороге, которой обычно пользовались монахи и железные люди, и затаились в засаде. Малыши-гадюшата гонялись друг за другом, бесились в зарослях брусники.

Наконец показался одинокий всадник в железных латах.

— Годится? — спросила Инц.

— Баклажки при нем вроде нет, — ответил я, вглядываясь в приближающегося всадника с каким-то особенным удовольствием, какое мне довелось испытать довольно недавно. — Но все равно прикончим его.

Когда железный человек поровнялся с нами, я издал долгий шип. Лошадь тотчас поняла заклятье и, заржав, встала на дыбы. Всадник выпал из седла и растянулся на дороге.

В следующий миг я был возле него и с диким воплем отсек ему ножом голову.

— Вот так! — кричал я. — Вот так поступали во времена Лягвы Полярной!

Я пнул ногой отрубленную железную голову, и она, брякнув, отлетела в кусты.

— Здорово! — восхитилась Инц, и ее детки с радостным шипением принялись обнюхивать мертвого всадника. — Где ты так научился?

— Как-то само собой получилось, — сказал я. — Видно, в деда уродился.

Я все еще был взволнован и тяжело дышал. Скажи мне кто в ту минуту, что надо немедленно оставить засаду и явиться на свадьбу, я б отказался. Теперь я прекрасно понимал слова деда, что в войну бабы обождут. Сейчас я ни за что не согласился бы окончить свою войну. Мне хотелось еще раз испытать то чувство, что охватило меня, когда голова, брякая, покатилась по дороге. К тому же у нас все еще не было вина.

Я оттащил тело всадника в заросли и залег рядом с ним в ожидании новой жертвы.

— Приближается, — немного погодя сообщила Инц, у которой слух был куда острее моего. — И это телега, не всадник.

Она оказалась права. Нам повезло совершенно невероятно. По дороге два вола тащили за собой телегу с двумя монахами и двумя большими бочками вина.

— Вот оно, мое свадебное вино едет, — сказал я Инц. — Лучше и быть не может.

Инц свернулась кольцом.

— Я думаю, ты и сам справишься, — сказала она. — Не стану вмешиваться, ты такой ловкий. Детки, не путайтесь под ногами у дяди! Потом посмотрите на монахов, потом!

— Но тогда у них уже не будет голов, — возразила маленькая змейка.

— Какая разница? Отползите!

Все прошло так же гладко, как и в прошлый раз. Заслышав заветные змеиные заклятья, до того сонные волы выпучили глаза, оживились и потащили телегу прямиком в лес. Монахи с воплями вместе с бочками покатились в заросли, а я поступил с ними так, как хотелось мне.

— Всё, — сказала Инц, зевнув. — Детки, пошли домой, перекусим.

К вечеру приготовления были закончены, и свадебный пир мог начаться. Костер из деревьев священной рощи уже пылал, над костром запекалось неимоверное количество мяса. Там же стояли бочки с вином, и между ними лежал Мёме с изготовленной моим дедом чашей из черепа. Он был уже вдрызг пьян, но то и дело подливал себе вина из бочки.

— Отведай, — предложил я маме, протягивая ей вино.

— Я такое пить не стану! — испугалась мама. — Никогда ничего подобного в рот не брала. Лемет, и ты тоже не пей. Я, как погляжу, ты все-таки в отца пошел, ему тоже нравились деревенские кушанья. Никогда не понимала, что он в них находит. А теперь и ты туда же!

— Мама, деревенские вина не пьют, — сказал я. — Им вина не дают, их приучили довольствоваться хлебом да кашей. Вино пьют железные люди и монахи.

— Тем более! — замахала руками мама. — Нет, нет, я к нему не притронусь! Лемет, поешь лучше зайца, погляди, какая красота эта пропеченная нога.

— Я поем, поем, а ты отведай вина. Капельку!

— Зачем ты мучаешь меня? — вздохнула мама, зажмурилась и пригубила капельку, распробовала вино и поморщилась.

— Не такое мерзкое, как каша, но ничего хорошего, — сказала она. — Напридумывают же всяких глупостей. Чем плохи родниковая вода или волчье молоко?

— Дайте и мне попробовать, — попросил Мымми.

Поначалу и мама и Сальме заверяли меня, что больной медведь наверняка на свадьбу не пойдет, так как обожженный зад причиняет ему нестерпимую боль. Сальме так даже посчитала, что, возможно, и ей следует остаться дома ухаживать за хворым косолапым.

— Он же совсем не может ходить, только лежит, — грустно сказала она. — Мне так жалко его! Такая прекрасная бурая шерсть, из-за нее я и влюбилась в него! А теперь все обгорело и выглядит ужасно.

— Только в одном месте, — утешал я сестру. — Со временем новая отрастет.

Мы с Хийе подошли к постели Мымми.

— Жаль, что ты не сможешь прийти, — сказала Хийе. — Мы пришлем тебе целую косулю.

— Почему это я не могу пойти? — удивился Мымми и тотчас сел. — Я тоже хочу на свадьбу!

— Ты же не можешь, дорогой, но это ничего, — стала утешать его Сальме. — Я останусь с тобой дома, чтоб ты не скучал.

— Нет, Сальме, это не дело, — решительно заявил косолапый, вылезая из постели. — Как это так — твой брат женится, а ты останешься дома? Надо идти, и я пойду тоже.

— Да ты не можешь! Тебе же больно ходить!

— Конечно, больно, — согласился медведь и сделал несколько нетвердых шагов. — Но если ты поддержишь меня, я думаю, дойду.

— Правда?