Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 53)

Эта игра в прятки длилась долго, по мне так болезнь моя могла бы продолжаться вечно. Но ничего не поделаешь, мое тело выдало мое укрытие, чьи-то сильные руки вытащили меня из-под елки, и хотя я по-прежнему жмурился изо всех сил, словно надеясь, что этот фокус сделает меня невидимкой, мир с его звуками и красками стал потихоньку подбираться ко мне. Время от времени я обнаруживал, что пялюсь в подволок; повернув голову, видел возле очага маму, которая стряпала что-то. Иногда я видел Сальме и ее медведя, который, сидя за столом, с хрустом грыз лосиные кости. Я пытался вновь провалиться в беспамятство, лишь бы избавиться от этой картины, однако жар отпустил меня, сполз с меня, как теплая звериная шкура, без которой я чувствовал себя совершенно нагим, мне было зябко и плохо. Дни напролет приходилось слушать разговоры Сальме с матерью, в основном они крутились вокруг проделок косолапого, порой касаясь моего здоровья и захлестывая меня досадным сочувствием. Я пытался найти спасение во сне, но это было лишь жалкое подобие того восхитительного бессознательного состояния, что оберегало и баюкало меня не один месяц. Обычный сон казался мне теперь слишком недолгим; он был подобен мелкой лужице, в которую в лучшем случае можно сунуть только голову, тогда как я тосковал по глубокому озеру с чернеющей водой, в которую можно погрузиться да так в ней и остаться.

Вновь и вновь наступало утро; мать принималась хлопотать и готовить еду. Вскоре появлялись Сальме с косолапым, и я знал, что близится минута, когда они соберутся возле моей постели и, глядя на меня с любовью и жалостью, спросят: «Лемет, дорогой, ну как ты себя чувствуешь?» Я ничего не отвечу, не потому, что не могу, а потому что боюсь того бурного восторга, какой наверняка вызовут у них мои первые слова после долгой болезни. Я боялся, что если они в восторге захлопают в ладоши и станут поздравлять меня с выздоровлением, я не удержусь, выскочу из кровати и перекусаю их — да, я был уверен, что способен на такое. Поэтому я всего лишь закрывал глаза, когда они собирались поглядеть на меня, послушно глотал мясной навар и слушал их печальные вздохи. Я чувствовал, как мама гладит меня, — это раздражало, мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, вообще убрались из хижины. В то же время мне плакать хотелось, когда мама гладила меня по голове, это раздражало еще больше — именно поэтому я не желал расставаться со своей долгой болезнью, в которой не было слез, боли, а была лишь тишина и равнодушное мечтание на грани жизни и смерти.

В конце концов я понял, что не могу больше слышать эту постоянную болтовню, изо дня в день окружавшую меня. Избавиться от нее был лишь один путь — как можно скорее встать на ноги. Тогда я смогу при желании удирать отсюда, проводить дни где-то в лесу, вдали от всех тех, кто докучает мне, и возвращаться домой лишь на ночь, да и то не обязательно. Я предполагал, что уже достаточно здоров, и один только страх перед восторгами, которыми будет встречено мое выздоровление, удерживал меня еще несколько дней в постели. Наконец я собрался с духом.

Как-то утром, резко откинув в сторону звериные шкуры, я сел в постели и сказал маме:

— Мама, выслушай меня! Я здоров, только не говори сейчас ни слова. Я оденусь, поем и выйду. Я не хочу слышать никаких восклицаний, не желаю видеть никаких слез. Я хочу тишины. Понимаешь, мама? Не говори ничего.

Мама молча кивнула, глядя на меня во все глаза. Она прикрыла рот рукой, но глаза ее блестели так, что я понял — с голосом своим она еще кое-как совладает, но не со слезами. Это совершенно вывело меня из себя, хотелось поскорее одеться и наконец-то покинуть дом. Но одеться, как назло, оказалось не так-то просто — всё же я был еще очень слаб и неловок, и меня бесило, что мама теперь наверняка уже плачет. Не глядя в ее сторону, я схватил со стола кусок холодного жаркого и бросился вон.

Солнце прямо-таки ослепило меня, я закрыл глаза руками и заковылял в глубь леса, под сень деревьев. Я искал уединенное местечко, где никто никогда не ходит, хотелось броситься там наземь и так пролежать весь день. Я радовался, что мне достало смелости покинуть дом — мне и вправду было невмоготу слушать эти разговоры про то, есть ли у косолапого глисты, и если есть, то как выгнать их. Конечно же, я понимал, что жизнь в лесу идет своим чередом, что глисты для иного человека или зверя и впрямь первостепенная забота, но ведь от этих разговоров с ума сойти можно.

Найти уединенное место оказалось не так просто, везде то скакала какая-нибудь птица, то прыгал заяц, и это раздражало меня. Я шел все дальше, пока не вышел на опушку. И там увидел деревенских девок.

Магдалены среди них не было, это я сразу установил. Вообще-то мне следовало уйти, ведь ясно, что деревенские девахи помеха похлеще какой-нибудь синички или зайца и нисколько не подходят человеку, который ищет одиночества. Но я остался, залег в кустах и стал наблюдать за девками.

Они привели с собой несколько овец и собирались теперь отпустить их пастись на опушке леса.

— А что если вдруг волк появится? — спросила одна.

— Против волка есть средство, — отозвалась другая. — Ты разве не помнишь, что староста Йоханнес говорил? Надо взять пояс, который ты надеваешь в церковь, и обвести им круг вокруг пастбища. Через эту святую черту не может ни один волк переступить, потому как Иисус не пустит.

— У тебя что — есть такой пояс? — спросила первая.

— Конечно, я всегда думаю, прежде чем из дому выйти! — заносчиво заявила первая. Она сняла с себя длинный пестрый пояс и принялась обводить вокруг поляны невидимый круг. Первая девка почтительно наблюдала за действиями подружки.

— В другой раз я тоже возьму с собой пояс, — пообещала она. — Подумать только, как просто, оказывается, бороться с волками! Иисус всё-таки всемогущий.

— Ага! — согласилась та, что обвела спасительный круг и теперь снова подпоясалась. — Если знать эти иноземные хитрости, жить куда проще.

Они беспечно удалились в полной уверенности, что овцы надежно защищены от всех напастей.

Естественно, волк не заставил себя ждать. Странное дело, но увидев его, я не испытал никаких чувств, хотя это и был первый волк, которого я встретил после того вечера… У меня не было желания убить его или как-то иначе выплеснуть свою злость. По правде говоря, злости во мне и не было, одно лишь равнодушие. Что еще мог сделать этот волк мне? Напасть на меня? Я даже не был уверен, стал ли бы я защищаться.

Но волк ко мне не приблизился, его интересовали овцы. Он и не заметил, что девчонка размахивала каким-то пояском, похоже, тот даже не оставил по себе никакого запаха. Волк набросился на одну из овец, зарезал ее и утащил в заросли.

Овцы немного поблеяли жалобно и снова принялись за траву. Потом явился другой волк и уволок вторую овцу. Я не мог больше смотреть на это смертоубийство — нет никаких сомнений: если девки не вернутся, волки уничтожат овец всех до единой. Конечно, не исключено, что когда девчонки вернутся, то волки сожрут и их, вместе с Иисусом и поясом.

Эта мысль вдруг как-то очень задела меня. Нет, этого я видеть не хотел и вознамерился помешать этому! Ладно, пусть волки сожрут овец, это мне было как-то безразлично, но еще одна девушка в пасти этих тварей — у меня голова закружилась от вскипевшей ярости. Этого я не допущу, я защищу этих деревенских девок! Так что я остался на месте и видел, как волки перерезали всех овец до последней.

Девчонки вернулись нескоро. Они пришли не одни, с ними были деревенский староста Йоханнес и Магдалена.

Я, насколько возможно, вжался в землю. Я не видал Магдалену с тех пор как, влюбившись, в тот вечер брел домой — это случилось словно в какой-то другой жизни. Потом было бегство с Хийе, дед и все остальное — но и тот мир теперь исчез, его отрубили от меня, как отрубили деду ноги.

Куда же подевался дед, он ведь обещался прилететь сразу же вслед за нами? Случилось что, может, не раздобыл нужных костей?

Но я тотчас позабыл про деда на его отдаленном острове, тут, совсем рядом со мной стояла Магдалена, и если бы я поднялся, она бы тотчас увидела меня. Она немножко раздалась, но была по-прежнему хороша, и я к своему смятению почувствовал, что все еще люблю ее.

Я попытался отогнать это чувство, оно показалось мне подлым и мерзким. Ведь я пришел в лес в поисках одиночества, погоревать в тиши, сиротливо раствориться, подобно Мёме слиться с мохом, потому как что за жизнь мне без Хийе, которую я так любил, — но стоило мне лишь увидеть Магдалену, как я уже не мог отвести от нее глаз.

Все те чувства, что охватили меня возле монастыря, когда мы слушали пение монахов, это желание коснуться ее, сидеть рядышком, принюхиваться к ее запаху враз обрушились на меня, так настигает внезапный ливень. И вмиг я снова вымок.

Могло ли случиться что-нибудь более позорное? Как будто я дал тягу из постели только затем, чтобы прийти сюда на опушку леса вожделеть Магдалену.

Но — тут же ударило мне в голову — дед ведь, оставшись без ног, не пал духом, а принялся мастерить крылья. Если не удается одним манером, надо попытаться другим.

И тут же эта мысль показалась мне на редкость отвратительной. Утешало только то, что я и сам понял это.