Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 52)

— Конечно! Послушай, Сальме, с какой стати вам тащить мне свадебное угощение, если я сам могу прийти.

Так что Мымми, кряхтя и охая, приплелся к костру. Теперь он сидел под деревом и вовсю уплетал жаркое.

Я протянул ему чашу с вином, он в один приём осушил ее и длинным розовым языком облизал себе нос.

— Мне нравится! Налей-ка еще.

Выпив и вторую чашу, он икнул, хитро подмигнул мне и живо перебежал за спину Сальме.

— Ку-ку! — кукукнул он и закрыл лапами глаза Сальме. — Угадай, кто!

Догадаться было нетрудно — из всех гостей у одного только Мымми были медвежьи лапы.

— Мымми! — воскликнула Сальме. — Зачем ты бродишь? При твоей ране это вредно! Я как раз собиралась принести тебе ногу лося.

— Я уже наелся! — жизнерадостно заявил косолапый. — И с раной моей все в порядке, я ее облизал. Ты разве не знаешь, что у медведя девять снадобий на языке. Погоди, дорогуша, я сейчас!

Он далеко высунул язык и облизал Сальме лицо.

— Мымми, ты что? — хихикнула Сальме. — Люди увидят!

— Сладкая ты моя, медовая, — ластился косолапый. — Давай попляшем!

— А как же твой зад, Мымми! Только что ты хромал!

— Только что было утро, а сейчас вечер! Утром еле ноги таскал, а вечером кувыркаюсь, вот такой я медведь! — бахвалился косолапый и попытался сделать кувырок вперед, но завалился набок, растянулся навзничь, четыре лапы кверху, и захохотал-зарокотал.

— Мымми! Ну что это с тобой? Чего ты бузишь? — упрашивала его Сальме.

— Пошли плясать, Сальме, пошли плясать! — настаивал медведь, поднялся и принялся топтаться, отвешивая на все стороны поклоны и виляя всей тушей. Сам он при этом урчал какую-то странную медвежью песню, и видно было, что чувствует он себя распрекрасно.

— Мама, ты только погляди, что Мымми вытворяет! — прошептала Сальме. — Стыд-то какой!

— Какой стыд? — рассмеялась мама и принялась хлопать в ладоши в такт песне косолапого. — Здорово и весело! На свадьбе и положено веселиться. Иди потанцуй со своим!

— Нет, не буду, — отказалась Сальме, исподлобья наблюдая за своим пляшущим благоверным.

Пришла на свадьбу и мать Хийе. Держалась она чуть особняком, со страхом глядя на полыхающие липы и отплясывающего медведя.

— Мама, иди поешь! — позвала Хийе.

— Не хочу, — отказалась Малл, и опять в ней проявилась та суровая женщина, что вместе с Тамбетом жестко воспитывала свою дочь. — Мясо, запеченное на костре из священных деревьев, мне в глотку не полезет. И этот мерзкий заморский напиток тут не к месту. Наверное, я старая, отжила свой век, но, прости меня, дочка, по мне, все это оскорбительно для меня. У меня есть убеждения.

— Какая разница, на каких дровах запекать мясо, главное, чтоб оно оставалось достаточно сочным, — сказала Хийе. — И если какой-то напиток кажется нам слишком сладким, то какой смысл отказываться от него. Мама, я выросла в доме, просто напичканном убеждениями, так что не продохнуть. Ненавижу убеждения. Я хочу только, чтоб мне было хорошо. Хочу быть счастливой!

Она обхватила меня за шею, поцеловала и потащила туда, где корячился Мымми.

— Пошли потанцуем! — потребовала Хийе.

Она оттолкнула меня от себя, раскинула руки и закружилась в красном отблеске костра. И в этот миг выскочил откуда-то громадный волк и вцепился Хийе в горло.

Я заорал так, словно это на меня напали. Слышал, как пронзительно зашипели Инц и другие змеи. Я ударил волка ножом, но от волнения не смог его убить, только нанес ему длинную рану. Волк отпустил Хийе и, обезумев от боли, оборотился ко мне. Тут к Хийе метнулась ее мать, и волк впился зубами ей в лицо, из-под зубов прыснула кровь. Я еще раз полоснул волка ножом, но он не упал, только вторая долгая рана появилась на его спине, образовав с первой красный крест. Тут раздалось рычание медведя, он ударил лапой, и хребет волка омерзительно хрустнул под его лапой.

Все это случилось в мгновение ока.

Я тотчас склонился над Хийе. Она была без сознания, из разодранной шеи хлестала кровь.

— Инц! — закричал я. — Сделай же что-нибудь! Останови кровь! Неужто нет такого заклятья, чтоб остановить ее?

— Такого заклятья нет, — тихо сказал отец Инц, змеиный король, он подполз ко мне. — Текущую кровь ничто не остановит, как и реку. Нам не спасти Хийе. Погляди, весь мох пропитался кровью. Жизнь покидает ее, и та малость, что еще теплится в ней, сейчас вытечет. Мне так жаль, Леэмет.

Инц тоже подползла, прижалась носом к бледной щеке Хийе. Впервые в жизни я видел, как плачет змея.

Рядом с Хийе лежала ее мать, узнать ее можно было лишь по одежде — всё ее лицо исчезло в пасти волка. И, тем не менее, она еще была жива.

— Костер из священных деревьев, — бормотала она. — Как знала, что этим кончится. Беда! Духи-хранители не простят!

— Замолчи! — заорал я, теряя самообладание. — Не скули, дура!

— Духи-хранители, духи-хранители! — хрипел кровавый ошметок, бывший когда-то человечьим лицом. — Они отомстили!

— Это твой муж-покойник чинит нам зло! — кричал я. — Он волков с ума свел! Он замкнул им слух! Из-за него от змеиных заклятий нет больше толку в лесу!

Малл умолкла. Она умерла.

Ярость переполняла меня, в отчаянии я пнул ее труп ногой. Потом обхватил Хийе и взвыл. Я тряс ее так, что разодранная шея неестественно завалилась набок, открыв передо мной зияющую рану во всю глубину. Я целовал Хийе, тиская с такой силой, что чувствуй она еще что-нибудь, наверняка закричала бы от боли. Как мне хотелось, чтоб это случилось! Я сжал ее так, что, кажется, сломал Хийе ребро, но я не замечал ничего. Я совершенно обезумел, и оставил труп Хийе в покое лишь тогда, когда Мымми, приложив все свои медвежьи силы, оттащил меня в сторону.

Да, это был уже труп. Она умерла.

— Какой ужас! Какой ужас! — повторяла моя мама, лежавшая там же как третий труп, и плакала безостановочно. — Какой ужас!

Мне стало плохо. В нос снова ударил уже знакомый запах разложения, от него мутило. Я оперся о винный бочонок и долго травил. Непереваренные куски мяса вперемешку с красным вином хлынули на мох.

До сих пор до мельчайших подробностей помню, что я делал в тот день, в те мгновения после смерти Хийе.

Отблевавшись, я несколько раз обошел вокруг горящего костра. Я не думал ни о чем, только шагал, сосредоточившись на дыхании. Мне казалось, что иначе я забуду вдыхать воздух и задохнусь. Никто не заговаривал со мной, никто не осмеливался остановить меня.

Потом я пошел и отрезал у волка ноги и хвост, проделав это с какой-то удивительной тупостью, словно выполняя какую-то нудную, но необходимую работу. И ноги, и хвост я оставил там же, бросил нож и направился в лес.

Я все шел и шел куда глаза глядят. Ухали совы, несколько косуль и зайцев перебежали мне дорогу. Я продирался сквозь густые заросли, не чувствуя колючих веток. В моей голове не было ни одной мысли, и мне казалось, будто я вижу себя откуда-то с высоты, с верхушек деревьев — вижу крохотного человечка, одиноко бредущего куда-то в темном лесу.

Тут меня вдруг осенило — Хийе! Я тотчас развернулся, как будто только что получил известие о ее смерти, и поспешил обратно.

Костер еще теплился, и гости еще не разошлись. Хийе положили рядом с ее матерью, а возле нее примостилась вошь.

Она прижалась к плечу Хийе, и меня пронзила жуткая мысль — уж не сосет ли она кровь из раны.

— Что она делает? — закричал я и бросился, чтобы ударом ноги отбросить ее в сторону.

— Ничего она не делает, она умерла, — сказала Инц.

Я присел на корточки и прикоснулся к громадному насекомому. Инц оказалась права — вошь уже окоченела, ее тонюсенькие ножки были беспомощно раскинуты.

— Она пришла, как только ты ушел, — объяснила Инц, подползая к моим ногам. — Она прибежала сюда, прижалась к Хийе и умерла.

— Мы с дерева наблюдали, как волк напал на вас, — сказал Пирре, которого я поначалу и не заметил. Зверолюди сидели под сенью большого дерева, они опять ходили на своих двоих и теперь разминали сведенные судорогой пальцы ног. — Мы сразу же сюда пошли, вошь бежала впереди нас. Она очень любила Хийе. Пусть она спит там, возле нее.

— Пусть спит, — повторил я, и тут же все поплыло у меня перед глазами.

28

Несколько месяцев я болел. Мне просто не хотелось выздоравливать, так хорошо было пребывать в раскаленной жаром бессознательности, без каких бы то ни было мыслей, без воспоминаний. Сны приходили и уходили, но если и было в них что-то печальное или угрожающее, то это не запоминалось и быстро рассеивалось новыми сновидениями. Мне нравилось лежать, закрыв глаза, и разноцветные видения, которым нет ни названия, ни образа, плавали в моей голове в каком-то мутном свечении, словно остерегая меня проснуться. И даже когда я чувствовал, что кто-то, скорее всего мама, капает мне в рот мясной навар, я не желал возвращаться в действительный мир. Я глотал, но мозг прятался куда-то; так озорной ребенок, затаившись в лесу под сенью свисающих до земли еловых лап, слышит, что его зовут домой, но не объявляется, не дается в руки, не позволяет затащить себя домой. Там, в лесу, в тени еловых лап лучше, я чувствовал и понимал это, хотя и пребывал в полусознательном состоянии; дома меня ждали лишь отчаяние да заботы, а в своих сновидениях я был свободен и весел. Я парил в неведомом пространстве, совсем как птица, которую занесло за облака, и которая вдруг оторвалась от всего земного.