Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 22)

По словам зверолюдей, вошь не должна бы понимать Хийе, потому что Хийе произносила не обычные змеиные заклятья, тем более не те древние, как произносят зверолюди. Однако когда Хийе принялась хвалить вошь, она повеселела и стала носиться вокруг нее. И даже позволила Хийе сесть на нее верхом. Она выступала медленно, с достоинством, осторожно распрямляя лапки, словно боясь растрясти свой груз. Странная это была картина — маленькая щуплая девчушка верхом на громадном диковинном насекомом, но зверолюди говорили, что в старину, когда на свете жили одни только громадные звери и насекомые, в этом не было ничего необычного. Во всяком случае, бледная малышка Хийе, оседлавшая вошь, в сторонке, у входа в пещеру — двое зверолюдей, а вокруг кусты и деревья, какие в обычном лесу давным-давно вымерли, казалась таинственной гостьей из какого-то отдаленного времени. Именно так представлял я себе мистических духов-хранителей, о которых столько говорил Юльгас. Если они действительно есть, то должны походить на оседлавшую вошь Хийе.

Хийе и сама обихаживала вошь, старательно гладила и почесывала ее. По мне, так вошь была препротивная, мне не хотелось касаться ее, парочка дружеских похлопываний — это все, к чему я мог принудить себя. Зато Хийе утверждала, что вошь очень даже славная.

— Она такая ласковая, — говорила Хийе. — Мне ее так жалко, ведь никак не понять, где у нее глаза, где уши и где нос. Может, у нее и нет их? Такая жалость! Ты только представь себе, как жить без глаз, без ушей и без носа. Когда я смотрю на нее, меня такая нежность охватывает, просто хочется эту бедную тварь приласкать, приголубить… Бедняжка!

— Я думаю, всё у нее есть — и глаза, и уши, и все остальное, только нам их не обнаружить, — сказал я. У насекомых всё это расположено иначе, чем у нас или зверей, но эта вошь наверняка прекрасно знает, где у нее что.

Хийе с сомнением покачала головой, продолжая по-прежнему ласкать вошь, ведь в ее глазах эта здоровенная тварь была такая миленькая и к тому же еще и увечная.

И на сей раз вошь радостно бросилась нам навстречу, для порядка потерлась об меня, отскочила от Инца, которого побаивалась, и наконец добралась до Хийе, которую в приступе восторга, как всегда, повалила наземь. Затем вошь упала ничком, чтобы Хийе могла сесть на нее верхом. Хийе обнимала и целовала вошь и с важным видом поехала в сторону пещеры Пирре и Ряэк. Зверолюди сидели у входа в пещеру и растирали на огромном камне какое-то растение.

— Что делаете? — спросил я, опускаясь рядом с ними на землю.

— Скоро увидишь, — сказал Пирре и принялся смешивать вытекший из растения сок с какой-то жижей, отчего она стала красной.

— Мы решили изобразить вошь на стене, — объяснила Ряэк. — На память. Когда-нибудь, когда ее не станет, будем смотреть на рисунок и вспоминать.

Мы зашли в пещеру и проникли довольно-таки далеко, туда, где прежние поколения зверолюдей оставили на стенах картинки своей жизни. Снизу доверху стены пещеры покрывали тысячи крохотных рисунков, изображающих зверолюдей и всяких давно вымерших зверей.

— Это наша история, — с гордостью произнесли Пирре и Ряэк, и Пирре принялся на свободном пространстве стены рисовать вошь. — Всё, что случилось когда-то, изображено здесь. Видишь, вон там, наверху, нарисовано, как появились первые люди. Поначалу они были очень на нас похожи, голые ходили и всё такое. А здесь, — Пирре указал на другой рисунок, — они уже обрядились в шкуры.

— А Лягва Полярная тоже есть? — спросил я.

— Само собой, в нескольких местах, — заверил Пирре, указывая на рисунки, изображавшие что-то вроде ящерицы, летящей над головами крохотных людей, из пасти ее свисали человеческие ноги.

— Это наверное очень древние рисунки, — сказала Хийе почтительно. — Ведь Лягву Полярную давным-давно никто не видал.

— Ох, деточка, — засмеялись Пирре и Ряэк. — То время, что прошло с последнего полета Лягвы Полярной, даже невозможно еще измерить — так недавно это было! Эти рисунки рассказывают о временах задолго до этого. Впрочем, и эти рисунки не такие уж древние. Действительно древние скрыты за этой горой. — Зверолюди указали на груду громадных камней в глубине пещеры. — Когда-то давным-давно пещера была куда больше, но несколько сот лет назад землю затрясло, и часть пещеры завалило. Все древние рисунки остались там, их там было не счесть, начиная с незапамятных времен. Никто теперь больше не увидит их, так что неизвестно в точности, что произошло в стародавние времена. Если нет рисунков, то и помнить нечего. Но хотя бы эту громадную вошь мы нарисовали, так что грядущие поколения смогут полюбоваться на нее. Она останется.

Пирре с гордостью оглядел свою работу — нарисованное на стене большое красное насекомое вполне могло сойти за вошь, хотя с тем же успехом могло быть пауком или мухой. Зверолюди были не ахти какие рисовальщики, а изобразить вошь вообще-то трудно.

— Смотри, это ты! — нежно сказала Хийе своей любимице. Та встрепенулась от удовольствия, когда Хийе погладила ее. Рисунок ее не заинтересовал, может быть, она и не видела его, ведь неизвестно, есть у нее глаза или нет.

Целый вечер мы провели у Пирре с Ряэк, сидели возле костра и слушали, как зверолюди поют свои странные песни, нисколько не похожие на те, что поют люди, в основном бабы и девки. Песни зверолюдей состояли не столько из слов, сколько из каких-то звукоподражаний, восклицаний, урчания и бормотания, но всё вместе звучало удивительно красиво. Мы пытались подпевать, правда, не слишком удачно. Сейчас, когда мне делать нечего, я иногда вспоминаю эти древние напевы, которых никто уже, кроме меня, не помнит, и потихоньку напеваю про себя. Эти древние напевы нравятся мне куда больше модных рунических песен, что нынче квохчут бабы в деревнях и от которых у меня начинает болеть голова. Они тянутся так долго, что кажется, эти бабы никогда не замолкнут. Песни зверолюдей всегда были недолгими и заканчивались или оглушительным выкриком, или потихоньку сходили на нет, и в них таилась удивительная сила. Они и сегодня согревают мне душу и вызывают в памяти те счастливые вечера, когда Пирре и Ряэк еще жили в своей пещере и пели для нас.

Пещера теперь обвалилась, и никто никогда не увидит вошь, нарисованную Пирре. Никто никогда не узнает, что жила здесь в лесу когда-то такая тварь.

Эх, сколько всего такого, о чем никто никогда не узнает.

Мы распрощались со зверолюдьми и пошли по домам. Инц пополз в свое змеище, Хийе побежала в сторону своей хижины. Она никогда еще не возвращалась так поздно, и наверняка ей бы здорово влетело от отца с матерью, но, к счастью, их не оказалось дома. В последнее время они все чаще ходили в священную рощу слушать заклинания Юльгаса, вот и в тот вечер они были на каком-то особом ночном сборище, где при лунном свете приносили в жертву лис и пытались выяснить, что же задумали духи-хранители.

Я побрел к своей хижине, и тут вдруг кто-то окликнул меня. Оказалось, это Пяртель. Я очень удивился, что он разгуливает в такое позднее время, но решил, что наверняка он задумал что-то интересное, и был готов тотчас присоединиться к любой авантюре. Про утреннюю ссору я и думать забыл.

Но едва я разглядел Пяртеля, как понял, что дело нешуточное. Вид он имел очень озабоченный, даже испуганный. Он схватил меня за плечо и потребовал:

— Где ты был? Я искал тебя!

— В чем дело? — спросил я. — Что случилось?

— Не знаю, дело в том, что… Я должен тебе сказать… Отец нынче сказал… Мы перебираемся в деревню.

Ничто не могло бы потрясти меня сильнее. Я опустился на землю тут же, среди папоротников, совершенно сраженный новостью. Пяртель сел рядом со мной и как-то просительно уставился на меня, словно провалился в какое-то болотное оконце и теперь надеется, что я вытащу его за уши на сушу. Но из той трясины, куда Пяртель сейчас погружался, я его вытащить никак не мог.

— Почему? — только и смог спросить я.

— Отец сказал, что оставаться здесь смысла нет, все уезжают, — сказал Пяртель. — Он говорит, что не хочет, но ничего не поделаешь. Какой смысл плевать против ветра. Если все решили перебраться в деревню, надо с этим смириться и сделать то же самое.

Мы опять надолго замолчали.

— А ты сам хочешь? — спросил я наконец.

Пяртель пожал плечами.

— Да не особенно, — сказал он несчастным голосом. — Но что мне делать? Раз отец с матерью перебираются, так и мне надо вместе с ними. Не могу же я один здесь остаться.

Он придвинулся поближе ко мне.

— А может, и ты переберешься? — спросил он с надеждой. — Ну, не завтра, а когда-нибудь потом. Это было бы так здорово, мы бы опять вместе были и…

— Я родился в деревне, — сказал я. — Мама вернулась обратно в лес и сказала, что ни в жизнь не воротится назад. И я тоже не хочу. Ты же видал, что они с Инцем чуть не сделали. Они там все дурные какие-то.

— Ну да, с Инцем история просто ужасная, — согласился Пяртель. — Я же тоже… Понимаешь, мне здесь нравится! Но что делать! Я же ничегошеньки не могу сделать, придется перебраться!

— Знаю, — произнес я едва слышно.

Пяртель сидел рядом со мной несчастный-пренесчастный. Мне стало его так жалко.

— Ничего, — сказал я. — Деревня не так уж далеко, у самой опушки леса. Я могу иногда заходить к тебе в гости, да и ты всегда можешь в лес прийти, если захочется поиграть со мной. Мы же будем видеться.