Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 23)

— Ну конечно! — подтвердил Пяртель. — Я непременно разыщу тебя в лесу!

— А я буду приходить к тебе, и Хийе с Инцем буду брать с собой, — откликнулся я. — Ты же не станешь колотить Инца палкой.

— Я же не чокнутый! Я… я буду жить так, как в лесу жил.

— Разве что хлеб станешь есть, — заметил я. — Но тебе это нипочем. Ты же прекрасно управился с хлебом.

— Ага, хлеб я вполне могу есть, мне от него ничего, — согласился Пяртель. — Хотя мне он совсем не нравится. Надеюсь, в деревне мясо тоже бывает!

— Вот видишь, всё не так страшно, — сказал я, а сам подумал: еще как страшно, страшнее и быть не может! Мой лучший друг уезжает! Как такое возможно! А может он все-таки останется? Останется в лесу, и всё будет как прежде?

— Да, не так это всё страшно, — забормотал и Пяртель, хотя было совершенно ясно, что он думает так же, как и я.

Мы посидели еще немножко, угрюмые и несчастные, наконец Пяртель поднялся.

— Ну чего, — сказал он как-то беззвучно, словно замерз и осип. — Пойду домой. Вообще-то я вышел только сказать, но не нашел тебя и искал по лесу. Мне давно уже пора домой. Завтра утром двинемся, а надо еще собраться.

— Волков своих уже отпустили? — спросил я.

— Завтра отпустим, — сказал Пяртель. Он стоял и сопел.

— Ну, пока, — проронил он наконец. — Ты мог бы завтра заглянуть, как мы тут…

— Загляну, — сказал я.

— До завтра, — отозвался приятель и двинулся лесом к своей хижине, чтобы выспаться в ней напоследок. Это было страшно и невероятно. Я поплелся домой и свернулся калачиком в постели, но мне не спалось, и лишь под утро я заснул мертвым сном. Мама не стала будить меня — она любила, если я спал долго, так же, как любила, чтоб я ел много. Когда я наконец открыл глаза, был уже обед. Пяртеля нет, подумал я тотчас, и, честно говоря, обрадовался, что не пошел провожать его. Я долго лежал, уставясь в потолок.

Тут у входа послышался шип. Инц явился искать меня.

— Что случилось? Ты заболел? — поинтересовался он.

— Да нет, вполне здоров, — ответил я, поднимаясь, и вместе с Инцем вышел. Во дворе всё было точно так же, как и вчера, но меня никак не покидало чувство, будто лес совершенно опустел, и шаги мои отдаются по кочкам.

13

Пяртель и его родители были не единственные, кто покинул лес. Это было как весенний ледоход, когда вслед за первой отколовшейся льдиной вскоре начинают двигаться и остальные. Очевидно, многие давно уже рассуждали про себя, не стоит ли перебраться в деревню, и пример Пяртелевых родителей положил конец их сомнениям. Уже на следующий день лес покинула одна из подружек Сальме с матерью, за ними последовали еще одни, и еще, и еще. Нас в лесу и так было не очень много, но спустя несколько недель из прежних немногих остались лишь наша семья, Хийе с родителями, Юльгас, Мёме, зверолюди Пирре и Ряэк, да еще несколько древних стариков, для которых всякий новый день оказывался неожиданным сюрпризом.

В те дни я в замешательстве, испытывая отчаяние, бродил по лесу. Казалось, лес гибнет прямо у меня на глазах. Вдруг мне стали бросаться в глаза поваленные ураганом деревья, сбитые ветром сучья и высохшие кусты. Прежде я не замечал этого, а тут мне стало чудиться, что и эти поваленные деревья, и высохшие кусты как-то связаны с людьми, которые перебираются в деревню. Что скрывать, мне и самому приходила в те дни мысль, а не умнее ли и нам последовать примеру остальных, ведь в результате массового переселения в лесу стало не слишком уютно. Как будто здесь затаилась какая-то опасность, и те, кто почувствовал ее, бегут. И когда вдруг поднимался ветер и шумел в кронах деревьев, я вздрагивал со страху — неужто началось? Чего бояться, я не знал, но бегство людей словно пробило в лесу брешь, и в эту пробоину в славную старую пущу просочилось что-то чуждое и отвратное.

Дядя Вотеле, который в те дни частенько бродил со мной по лесу, успокаивал меня, говорил, что он подобных переселений навидался. Они всегда накатывают волной — годами никто никуда не рвется, и вдруг с места снимаются десятки семей. Затем вновь следует ряд спокойных лет, когда никому и в голову не приходит покинуть лес, но стоит хоть одной семье по какой-то причине предпринять это, как тотчас находятся последователи. Они снимаются с места, как птичьи стаи, улетающие по осени на юг, — иные отправляются в путь сразу же, едва похолодает, другие — не раньше чем выпадет первый снег.

— Те, что отправляются сейчас, дождались снега, — сказал дядя Вотеле. — Их не в чем упрекнуть, они и так припозднились.

— А мы? — спросил я.

— А мы все равно что вороны или совы, — ответил он с улыбкой. — Мы остаемся зимовать. По крайней мере, это касается меня и твоей матери. Ты и Сальме пока что дети и, естественно, остаетесь с мамой, а когда подрастете, сами решите — оставаться или нет. И если вы покинете лес, то всё. Тогда в лесу останутся одни звери да змеи.

— Я не уйду, — убежденно сказал я.

— Кто знает, что принесет будущее, — сказал дядя Вотеле. — Конечно, я был бы рад, если бы жизнь в лесу не вымерла. Но подумай сам, Лемет, каково оно жить здесь одному? Мы с твоей матерью рано или поздно помрем, останетесь только ты да Сальме. Не слишком ли одиноко станет?

— Есть еще Хийе, Инц и остальные змеи, — сказал я.

— Хийе, само собой, — согласился дядя. — И змеи никуда отсюда не денутся. В общем — поживем — увидим. Только не думай, будто я или твоя мать велим во что бы то ни стало оставаться жить в лесу. Если решишь перебраться в деревню, мы тебя не осудим. Так уж жизнь устроена, рано или поздно всему приходит конец. В ином дупле совы гнездятся сотни лет, и тем не менее однажды оно пустеет, птицы больше не возвращаются в него. Такова жизнь. По крайней мере змеиным заклятьям ты выучился, и я знаю, что они будут жить в твоих устах и после моей смерти. Это всего важнее. И, поди знай, может, и тебе удастся передать их кому-то.

Разговор с дядей расстроил меня, будущее показалось мрачным и безотрадным. Перебраться в деревню — это же невыносимо тягостно, но когда я попытался представить себя взрослым, в лесу, всеми покинутом, у меня комок встал в горле. Дядя, похоже, понял, похлопал меня по спине и сказал со смехом:

— Не думай о таких далеких вещах! Сейчас ясно одно — мы идем к вам, и твоя милая мама, а моя дорогая сестра, угостит нас таким жарким, что язык проглотишь. Сегодня у нас всё в порядке, и завтра тоже, и так будет еще много-много лет. А что потом, того не знает никто. Неприятности как дождь: когда-нибудь они обрушатся на нас, но покуда солнце светит, беспокоиться об этом не стоит. И вообще, от дождя тоже можно укрыться, и многое, что со стороны кажется ужасным, вблизи оказывается совсем не таким. Пошли есть!

Так мы и сделали. Мама радовалась, что дядя теперь каждый день заходит к нам. И поскольку он всегда был голоден, мама имела возможность скармливать ему все эти лосиные окорока и косульи ноги.

— Ты, Вотеле, правильный мужик, — хвалила она брата. — Хорошо ешь! Вот бы и Лемет так! Я ему и того предлагаю, и другого, а он только ковыряется в еде.

— Мама, я сегодня пол лосиного бока съел! — возразил я.

— Ну что для растущего парня каких-то пол лосиного бока? — удивилась мама. — Целый бок съешь! Для кого его держать, у меня же еще есть! Один съешь, получишь другой.

— Мама, разве можно съесть целого лося!

— Отчего же невозможно, если человек голоден? Смотри, как дядя Вотеле ест!

— Мм! — промычал дядя. — Вкуснятина. Я еще одну ногу возьму!

— Бери, бери! Бери две! И ты, Лемет, бери! Возьми, хоть попробуй!

Я вздохнул и взял ногу косули. Мне и вправду не очень хотелось есть, но когда сидишь у родного очага, обгладывая косульи ноги, начинает казаться, что в лесу все по-прежнему и по утрам мокрая от росы трава не полна следов тех, кто покинул лес.

Пяртеля я не видал несколько недель, хотя он и обещал вскорости навестить меня. Я с нетерпением ждал его, не в силах понять, почему приятель не держит слово. Чем он там в деревне так занят? Нормально было бы при первой же возможности удрать из этого мерзкого места, снова вдохнуть лесного воздуха и пожаловаться старому другу на испытания, что выпали на его долю в деревне. Я бы на его месте давным-давно объявился. Он же знает, где меня найти, знает и то, что я к нему в деревню прийти не могу. Несколько раз я даже выходил к опушке леса, нервно поглядывая в сторону деревни в надежде углядеть где-то Пяртеля, но его не было. Правда, я видел других деревенских, среди прочих и знакомую мне Магдалену и нескольких подружек моей сестры, которые лишь недавно покинули лес. Одеты они были уже по-деревенски, а одну я однажды видел аж с граблями. Однако это не вызвало во мне зависти, напротив, в этом мне почудилось что-то отталкивающее, мерзкое. Я представил, как сестра моя Сальме идет с граблями на плече, и это показалось мне куда хуже, чем если бы я вообразил, будто она целуется с медведем.

Единственный, с кем я играл тогда, был Инц, потому что Хийе стало совсем непросто улизнуть из дому. Исход людей из леса сказался на Тамбете: вместе с семьей он заперся в своей хибарке, словно боялся, что переселенцы подхватили какую-то опасную заразу, которая, чего доброго, перекинется и на его близких. Хийе запретили покидать дом, всяким прогулкам пришел конец. Несколько раз я видел, как она грустно глядит в окошко, я махал ей рукой, она махала мне в ответ — с оглядкой, лишь бы никто в доме не заметил.