Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 24)

Сам Тамбет изредка все же выбирался из дому отлавливать бесхозных волков, их привольное житье противоречило его старозаветным представлениям. Так что волчье стадо всё разрасталось, но благодаря Хийе и змеиным заклятьям новые волки быстро усвоили, что днем надо спать, а не есть. Однажды, когда я не успел вовремя убраться с его дороги, Тамбет заметил меня. Он уставился на меня, закричал:

— И чего ты тут еще ждешь? Давай топай в деревню, как и прочие предатели!

Я ничего не ответил и опрометью бросился в заросли.

Во всяком случае, меня огорчало, что Хийе больше не выходит играть. Пяртель перебрался в деревню, Хийе держали взаперти — я и впрямь был одинок. Оставался один Инц, который старался утешить меня тем, что обзывал дураками всех переселившихся в деревню и насмехался над ними, только это не поднимало мне настроения. Гадам всё же не понять людей до конца, хотя мы и говорили на одном языке. Они относились к людям как к братьям меньшим, которых старший брат милостиво обучил своему тайному языку и которые теперь небрежно разбрасываются драгоценным даром и по собственной воле решили уподобиться каким-то ежам да букашкам. Змеи — существа гордые и не терпят тупости, им совершенно не было жаль покидающих лес людей. Похоже, в душе они уже списали род людской, подобно куску, упавшему в речной поток, и течением теперь уносит его. Что упало, то пропало! Змеи в людях не нуждались, они были уверены, что обойдутся и без них.

Я понимал это и не упрекал Инца за ядовитые шуточки по поводу переселенцев в деревню, однако хихикать вместе с ним не мог. Не мог я потешаться над Пяртелем, я же помнил, как он расстраивался и как не хотел уходить из леса. Единственное, чего я не понимал, так это почему он до сих пор не пришел проведать меня. Я стал все чаще, затаясь, пробираться к опушке леса и в конце концов стал проводить там целые дни, решив дождаться появления Пяртеля. Должен же он в конце концов объявиться, если они там в деревне не убили его. Инц был со мной, правда, его Пяртель не особо интересовал, но стояла теплая осенняя погода, и ему нравилось, свернувшись кольцом, дремать на опушке леса, на солнышке.

Наконец как-то утром мое ожидание принесло плоды. Я увидел Пяртеля. Он вдруг появился из-за угла одного из домов с серпом в руках, он направлялся куда-то, но я шипнул ему долгое пронзительное змеиное заклятье, едва слышное, но тем не менее оно достигает слуха того, кому предназначается. Пяртель вздрогнул, обернулся и увидел меня.

Самое ужасное — он заколебался. Он не шипнул в ответ, не бросился со всех ног ко мне и никак не выразил ту беспредельную искреннюю радость, какую испытал я, едва заметив его появление. Он стоял и размышлял. Наконец, с противоестественно натянутой улыбкой он направился в мою сторону, спрятав серп за спину.

— Привет! — сказал он. — Ты как здесь?

— Вот пришел поглядеть, как ты тут в деревне крутишься, — насмешливо отозвался я. Что-то в поведении Пяртеля, в его облике вызвало во мне неприятие. Я-то воображал, как мы бросимся в объятия друг другу, как будем долго болтать обо всем, что между делом произошло с нами. А теперь я стоял, враждебно уставившись на Пяртеля, тогда как он натянуто улыбался. Наверное, ему было неловко за свою деревенскую одежду и спрятанный за спину серп. Но я не собирался щадить его.

— Что там у тебя за спиной? — спросил я. — Никак, коряга какая-то?

— Это серп, — смутился Пяртель. — Я вот тут в поле собрался. Работы невпроворот, так что некогда было прийти проведать тебя. Сейчас время жатвы.

— И зачем вы эту дрянь жнете? — не унимался я. Меня просто-таки распирало от злости, я был вне себя оттого, что долгожданная встреча с приятелем обернулась таким образом. Я чувствовал: то ли я разревусь, то ли взорвусь, и тем обижу Пяртеля, и я выбрал второе.

— Из зерна делают хлеб, — пробормотал Пяртель, опустив глаза и избегая моего взгляда.

— Эту гадость! — фыркнул я. — Вам что, есть больше нечего?

— Вообще-то хлеб очень полезный, — сказал Пяртель. Похоже, он и вправду мучился, наверное, хотел побыстрее отвязаться от меня и броситься в поле вместе с остальными деревенскими жать злаки с помощью своей новой игрушки. Но убежать от меня, своего старого приятеля, он не смог. И оставшись стоять, вежливо поинтересовался здоровьем моей мамы и Сальме. Никогда прежде Пяртеля не интересовало здоровье моей мамы и Сальме, и я грубо бросил ему это в лицо.

— Как быстро ты стал в деревне какой-то странный! — сказал я. — Что с тобой сделали? Помнишь, в тот вечер ты говорил, что не хочешь уходить из леса? А теперь объясняешь, что не мог проведать меня, поскольку у тебя тут какая-то жатва? Да какое тебе дело до нее? Ты же лесной! Ты же знаешь змеиные заклятья!

— Ничего ты не понимаешь! — неожиданно зло вырвалось у Пяртеля. — Чего привязался! Да, мне не хотелось уходить из лесу, я же не знал, какая она — жизнь в деревне, а теперь знаю. Ничего плохого в ней нет. Вообще-то здесь очень даже здорово. Столько народу, столько других ребят и девчонок. Мы играем вместе, и нам весело. И жатва тоже дело интересное, я уже научился довольно сносно жать серпом. А потом меня научат молотить зерно и молоть его. Здесь так интересно, и не нужны никакие змеиные заклятья, так что без разницы — знаю я их или нет.

— Вот так новость! — фыркнул Инц, который до сих пор спокойно лежал, свернувшись кольцом. — Одни только букашки живут, не зная змеиных заклятий, но разве это жизнь?

Пяртель вздрогнул при виде Инца и как-то испуганно уставился на него.

— Собираешься прибить его? — спросил я. — Эти веселые ребята и девчонки уже научили тебя, что змей надо убивать?

— Нет, — пробормотал Пяртель, но тут же вскинулся: Вообще-то в деревне и вправду змей не терпят. Это враги бога.

— Какого еще бога? — спросил я.

— Бог — самый могущественный дух, — стал объяснять Пяртель. — Это он создал нас. Он вообще всё на свете создал и еще может сделать. Он вообще может всё. Тем, кто его почитает, он помогает и исполняет их желания. А те, кто ему враг, сгинут.

— Кто это сказал тебе? — поинтересовался я. — Это точно такая же чушь, какую несет в лесу Юльгас.

— Деревенский староста Йоханнес, — признался Пяртель. — Кстати, меня больше не зовут Пяртелем. Меня окрестили, и теперь я Петрус. Бог не любит тех, кого зовут Пяртель. А Петрусов он любит, и если я его о чем-нибудь попрошу, он мне даст.

— Какая ерунда! — возразил я. — Как ты можешь верить в это? Никаких духов-хранителей нет!

— Духов-хранителей, может, и нет, а Бог есть, — уперся Пяртель. — Староста Йоханнес много рассказывал мне про него. Это очень интересно. Его распяли, а потом он воскрес из мертвых.

— Мертвые не воскресают, — заметил Инц. — Так не бывает.

— А староста Йоханнес говорит, что бывает! — стоял на своем Пяртель-Петрус. Он смотрел на Инца с явной неприязнью. — Весь мир верит, что он воскрес из мертвых, не может быть, чтоб все люди были дураки.

— Всем змеям мира известно, что мертвые не воскресают, — заметил я. — И я им верю!

— Змеи не считаются! — набычился Пяртель. — Думаешь, только ты умный да твои змеи. А Йоханнес мне такое рассказывал… Ты вот только в лесу жил, а он побывал за морями, в совсем чужих краях. Там народу живет столько, что не счесть, и все верят в Бога и знают, что он воскрес из мертвых. И все жнут злаки и едят хлеб, и никто не живет в лесу и не разговаривает со змеями. Может, это вовсе ты придурок? Йоханнес говорит, что тех, кто живет в лесу и разговаривает со зверьём, в других краях считают чокнутыми.

— Ты тоже в лесу жил! — заметил я.

— Больше не живу! Сам знаешь, все ушли из лесу. Все!

— Иди в задницу! — в бессильной злобе выпалил я. Спорить с Пяртелем я не умел, не мог я спорить с ним; мне так хотелось, чтобы всё было как прежде, и Пяртель был снова Пяртель, а не Петрус. Но он был уже не Пяртель, он стоял, одетый по-деревенски, с серпом в руке, и с важным видом разглагольствовал о боге и жатве, а из-за его спины надо мной потешался целый свет, тьма-тьмущая людей, которые жили не в лесу и уписывали за обе щеки хлеб. А у меня были одни только змеиные заклятья. Я отвернулся от Петруса и бросился в заросли.

Я шел все дальше и дальше, не останавливаясь, всё шел по лесу, раздвигая перед собой ветви и продираясь сквозь чащу. Прошел мимо пещеры Пирре и Ряэк и видел, как вошь поднялась в надежде встретить Хийе, она наверняка соскучилась по ней, но Хийе не смела отлучаться из дома и не могла проведать ее. Пирре и Ряэк тоже выглянули из пещеры, но я не подошел к ним — последним зверолюдям, жившим в своем причудливом прошлом, с голыми задами, так и не научившимся носить звериные шкуры. Но рядом с Пяртелем, одетым по-деревенски, я выглядел таким же зверочеловеком! Озлобившись на весь белый свет, я поспешил дальше.

Так я шел лесом целый день, забредая в места, где никогда прежде не бывал. По пути попадалось множество всякого зверья: лоси, косули, лани, при виде меня они останавливались и задумчиво разглядывали своими большими глазами; медведи неуклюже пытались приветствовать меня, одинокие бродячие волки. Люди мне не встречались. Наконец, под вечер, когда я уже смертельно устал, лес стал редеть. Я все шел и шел, пока не вышел к опушке. Вдали показалась незнакомая деревня. Я увидел людей, собравшихся на большой поляне, они жгли костры и качались на качелях. Слышались визг и смех. Людей было много.