Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 20)

— Не ешьте его, ребята! — упрашивала Хийе, и глаза ее со страху стали совсем круглые. — Я боюсь за вас! Это опасно!

Ее страх решил дело. Нам же надо было показать, что какого-то хлеба мы не боимся.

— Возьмем по маленькому кусочку, — сказал я. Руки мои, разламывая хлеб, слегка дрожали, попробовать запретное действительно было страшновато. Вдруг жжется, как крапива? Или затошнит от него? Но уже и Пяртель отломил себе кусочек, мы оба держали щепоткой хлеб, уставясь друг на друга. Затем сделали глубокий выдох, сунули хлеб в рот и принялись торопливо жевать.

Рта этот хлеб во всяком случае не обжег, да и на рвоту не потянуло. Но вкуса в нем не было никакого. Просто что-то сухое и противное, вроде древесной коры, сколько ее ни жуй, а проглотить трудно.

Хийе и Инц не сводили с нас глаз, Хийе — испуганных, Инц — осуждающих.

— Ну как? — пискнула Хийе.

— Так себе, — отважно заявил я. — Нам этот хлеб нипочем.

— Ага, — подтвердил Пяртель. — Вполне съедобный.

— Только не ешьте больше! — попросила Хийе.

По правде говоря, больше и не хотелось, но было как-то неловко ограничиться одним крохотным кусочком. Так что, несмотря на просьбу Хийе, мы отломили еще хлеба и принялись медленно его пережевывать.

Жевать хлеб — это вселяло в нас какую-то гордость. Жевать загадочный запретный хлеб, к тому же совсем невкусный, казалось едва ли не настоящим геройством. Ребенок этого не смог бы, просто выплюнул бы безвкусную жвачку, но мы, не подав и виду, в конце концов отважно проглотили хлеб. Получается, мы уже большие — не мальчишки, а взрослые.

Вдохновленные отвагой друг друга, готовые на всё новые подвиги, мы принялись поглощать хлеб.

— Возьми, — предложил Пяртель Хийе. — Кусни!

— Не хочу! — сопротивлялась Хийе.

— Бери, бери! — поддержал я. — Ты ведь тоже уже не маленькая, давай пробуй. Один кусочек ничего с тобой не сделает. Отец с матерью ничего не узнают. Поедим, потом родниковой водой рот прополощем, никакого запаха не останется.

— Нет, я боюсь, — снова пискнула Хийе. Однако отважилась потрогать хлеб пальцем — сперва осторожно, потом нажала посильнее. Хлеб был совсем мягкий, палец Хийе проткнул корочку и завяз в хлебе. Хийе вскрикнула, отдернула палец и спрятала руку за спину.

Мы засмеялись.

— Чего вопишь? — спросил я. — Можно подумать, будто хлеб живой. На! Бери, кусай! Ты же не маленькая!

Хийе замотала головой.

— Не будь дурой! — уговаривал Пяртель. — Ничего с тобой не станется.

Я отломил кусочек хлеба и сунул его Хийе: «Давай ешь!»

— Чего вы пристали! — вмешался Инц. — Сами ешьте свое дерьмо. Посмотрите, на что это похоже — бурое, что лосиный помет. Может, из него и делают? Всё вам людям перепробовать надо. Лучше бруснику ешьте.

— Хлеб не из помета делают, — возразил я. — Мама говорила, что хлеб пекут из каких-то колосьев. Это ужасный труд, эти колосья надо отмолотить как следует и перемолоть, и я не знаю, что еще. В конце концов всё суют в печь и получается хлеб.

— Какая разница — помет или колосья, — возразил Инц. — Я и не знал, что вы, словно косули, травой питаетесь.

— Интересно же, — сказал Пяртель. — Новое надо пробовать. Как иначе узнать, что это хорошо, если не испытаешь?

— Ну и как — хорошо?

— Да нет, но…

— Но всё едите. Вы же попробовали, ну и хватит с вас.

— Мы хотим, чтобы и Хийе попробовала, — сказал я. — На, Хийе! Ничего с тобой не будет. Он же не застрянет у тебя в животе, потом выкакаешь.

— Ты уверен? — недоверчиво спросила Хийе.

— Конечно. Попробуй! Совсем немножко!

Хийе страдальчески посмотрела на меня, зажмурилась и сунула в рот кусочек хлеба. Она долго жевала, сдерживая дыхание, перекосившись от отвращения.

— Ну вот! — ликовали мы. — И не так страшно оказалось! Проглотила!

— Да, — согласилась Хийе. — Проглотила.

— Бери еще!

— Нет, нет! — замотала головой Хийе. — Хватит! Больше не буду. У меня и так уже в животе что-то нехорошо. А у вас?

Мы помолчали, стараясь понять, что у нас там в животе. Странное чувство было. Мы представили, как хлеб непрошеным гостем обосновался в желудке. Как-то не по себе стало. В конце концов, что мы знали про хлеб? То, что он не пищал во рту и не обжёг дёсен, еще не значит, что он ничего не наделает в животе. А вдруг мы заболеем? Кто знает, может, с хлебом связаны какие-то хитрости, нам неизвестные? Вдруг мы его как-то неправильно съели? Честное слово, в ту минуту мы чувствовали себя препогано.

— Кажется, меня сейчас вырвет! — сказала Хийе и отбежала за дерево, было слышно, как ее вывернуло.

Это подействовало на нас угнетающе. Наверняка что-то с хлебом не так, если от него выворачивает. С лосятиной ничего подобного не бывает. В то же время мы едва ли не завидовали Хийе: она избавилась от этого сомнительного куска хлеба, тогда как нам предстояло нести свою ношу, представления не имея, что с нами может стрястись. Из-за дерева выглянуло потное несчастное личико Хийе.

— Я домой, — сказала она и исчезла.

— Я тоже, — в один голос сказали мы с Пяртелем и поплелись каждый в свою сторону, озабоченно прижимая руками живот — чтоб почувствовать, если злосчастный хлеб, которого мы по дурости налопались, вдруг взбунтуется.

Ничего страшного не случилось. Хлеб о себе не напоминал. Тем не менее, мне было никак не успокоиться. Всё чудилось, будто внутри у меня засел какой-то чужак. Я вернулся домой, забился в угол и принялся ощупывать живот. Мне казалось, что ощущаю под пальцами отвратительные комки хлеба. Они что — так и останутся там? Вдруг их никак не переварить?

Мама пребывала в отличнейшем настроении.

— Я нынче прямо в раж вошла, целую косулю запекла, — сообщила она. — Отлично получилось, прямо хрустит, впору язык проглотить. Поешь, сынок. Сальме уже наелась, очень хвалила. Верно, Сальме?

Сальме устало посмотрела на меня из-за стола.

— Мама совсем закормила меня, — пожаловалась она. — То и дело подкладывает. Ты только глянь на эту гору мяса! Я уже давно сказала, что больше мне не съесть, унеси его, а она не уносит.

— Зачем уносить, потом съешь, — весело откликнулась мама. — Отдохнешь немножко и поешь. Это же такое замечательное мясо, я целый день готовила.

— Столько же не впихнуть в себя! — сказала Сальме. — Я лопну!

— Ах, да не смеши, от кусочка мяса никто не лопнет, — махнула рукой мама. — Я же говорю, потом съешь, не сейчас!

— Завтра!

— Зачем завтра, завтра я опять приготовлю. Сегодня поешь, немного погодя.

— Немного погодя я спать пойду.

— Вот прежде чем лечь спать и поешь. Лемет, давай иди сюда! Я тебе положу.

Мама навалила мне в миску такую гору мяса, будто там целая косуля лежит или какая-то огромная птица сидит на гнезде. Я осторожно поднялся, чтобы не потревожить кусок хлеба в моем животе, и подошел к столу. Ясно было, что я ничего не смогу съесть — живот, казалось, кто-то выскреб изнутри ногтями.

— Мам, мне неохота есть, — пожаловался я.

— Что за разговор? — удивилась мама.

— Ты ешь, ешь, — издевательски подначивала Сальме. — Почему одна я должна толстеть.

— Не растолстеешь, — возразила мама, пододвигая ко мне миску с мясом. — Бери, бери всю ногу да обглодай дочиста! Ты только погляди, какое отличное постное мясо!

— Мам, я не могу сейчас есть, — сказал я, и мне вдруг стало так жалко себя. Мерзкий хлеб засел в животе и мучил меня, а я понятия не имел, когда он уберется оттуда. Мясо, приготовленное мамой, пахло так аппетитно, так хотелось отведать его, так хотелось, но я не мог решиться. От жалости к себе я едва не разревелся. Мне вдруг почудилось, будто я умираю.

— Мам, я ел хлеб, — душераздирающим голосом признался я.

Мама уставилась на меня, ошеломленная.

— Что ты ел? — спросила она.

— Ты ел хлеб! — воскликнула Сальме, презрительно поморщившись. — Какая гадость! Будто деревенский какой-то!

— Мама, этот хлеб теперь у меня в животе! — прохрипел я, умоляюще глядя на маму. Может ли она меня спасти, помочь мне?

Маме, казалось, стало жалко не меня, а саму себя.