Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 19)

— Пошли проведаем их, — предложил я, и Пяртель тотчас согласился, тем более, что Хийе не соглашалась и, казалось, не на шутку перепугалась. Наверняка Тамбет рассказывал дома про деревню жуткие вещи. Хийе, конечно, знала, что отец плохо говорит о многом, в том числе и обо мне и моей семье, и по большей части пропускала это мимо ушей, но деревни она боялась всерьез. Само собой, это подзадоривало нас — ведь что может доставить пацану большее удовольствие, чем потащить дрожащую от страха, упирающуюся девчонку навстречу мнимой опасности! Какая возможность продемонстрировать свою смелость — мы же деревни не боимся! А когда выяснится, что опасности-то никакой и нет, можно всласть посмеяться над девчонкой: я же говорил — ничего страшного тут нет, вот видишь, тебе даже понравилось здесь, мы же показали тебе любопытные вещи? Так что, не обращая внимания на робкие протесты Хийе, мы потащили ее за собой, Инц тоже присоединился к нам, он тоже в деревне не бывал, но считал, что змеям надо знать все, что есть в лесу и его окрестностях.

Мы вышли к знакомому взгорку, с которого открывался вид на всю деревню и прежде всего на избу старосты Йоханнеса, ближе всех стоявшую к лесу. Хийе только дышала тяжело, не в силах сказать ни слова, я взял ее за руку и почувствовал, что ладонь ее покрыта холодным потом. Она действительно боялась, и серьезно. Ведь Хийе еще никогда не доводилось выходить из лесу. И хотя солнце было скрыто тучками, Хийе тем не менее поразили свет и простор, каких в лесу нет. Она умоляюще взглянула на меня. Наверняка больше всего ей хотелось сейчас шмыгнуть в заросли, но я был беспощаден. И Хийе покорилась мне, как покорялась отцу и матери.

Мы быстро спустились по косогору. Что скрывать, и мое сердце билось учащенно, как, наверное, и у Пяртеля. Однажды мы здесь уже побывали, но с тех пор прошел не один год, и я чувствовал себя как человек, который собирается с высокого дерева сигануть в озеро. Знаешь, что ничего плохого в воде тебя не ждет, но всё равно страшно смотреть с вершины дерева в глубину, и, падая, ощущаешь в животе какую-то пустоту.

Все произошло точно так же, как и в первое наше посещение. В дверях показалась Магдалена, она здорово подросла за это время, и мы с Пяртелем просто опешили — так она была хороша. Магдалена тоже явно оторопела, но едва ли от нашей красоты. Скорее, наоборот, вид двух подростков в звериных шкурах, которые тащат за собой упирающуюся тощую девчонку в таких же шкурах, ее напугал. В прошлый раз она приветствовала нас с детской непосредственностью, но между делом Магдалена наверняка наслушалась всякого про людей, живущих в лесу, потому что она вскрикнула: «Отец!»

— Что случилось? — раздался голос в доме, и в дверях показался староста Йоханнес. Он при виде нас не испугался, пригляделся к нам и спросил с улыбкой:

— Это вы, ребята? Те самые, что как-то заходили к нам? Ну, вы порядком подросли! Что ж вы только теперь пришли? Я же сказал вам, чтоб перебирались вместе с родителями жить в деревню. Бедняги, да вы совсем одичали. Голодные? Хлебца хотите?

И не успели мы ничего ответить, как он скрылся в доме и немного погодя вернулся с большущей краюхой хлеба.

— Прошу! Свежий ржаной хлеб, — сказал он радушно и протянул хлеб мне.

Я впервые взял в руки это столь презираемое в лесу изделие; хлеб был мягкий, но с шершавой коркой. Хийе смотрела на меня с ужасом, похоже, хотела сказать что-то, но не осмелилась. Видно, боялась, что одно лишь прикосновение к хлебу может причинить мне вред; наверняка ее папаша в очередной раз наговорил всякого про духов-хранителей. Я хлеба не боялся, потому как знал, что мама в свое время ела хлеб, и ничего дурного с ней не случилось, единственное, что еда эта мерзкого вкуса. Тем не менее, я решил, что когда-нибудь попробую хлеб — и непременно на глазах у Хийе — пусть оценит мою смелость. Но сейчас мне хотелось продемонстрировать Хийе всякие чудесные вещи.

— Веретено-то у вас еще цело? — спросил я с видом знатока. — И эта лопата для хлебов? Охота поглядеть на них.

Йоханнес рассмеялся.

— Цело и веретено, и лопата для хлебов тоже, — сказал он. — Заходите, любуйтесь.

Мы уже заходили в дом, Хийе дрожала как осиновый лист. Мне стало ее жалко, я пихнул ее в бок и прошептал:

— Не бойся! Поглядим немножко и пойдем домой.

Но тут произошло нечто. Магдалена вдруг вскрикнула:

— Змея! — В глазах ее застыл дикий страх, она указывала пальцем на Инца. — Папа! Змея!

— Не бойся! Сейчас я ее прикончу! — закричал Йоханнес. — Отойдите, сейчас я ее!

Я растерялся настолько, что дал оттолкнуть себя. Я видел, как Йоханнес схватил какую-то орясину и нацелился на Инца. Тот стремительно скользнул в сторону и зашипел угрожающе. Ясно, что в следующий миг он ужалит, и я кинулся оградить его.

— Зачем же так? Он же ничего вам не сделал!

— Змеи — первейшие враги рода человеческого! — вопил Йоханнес. — Змей — подручный дьявола, и долг каждого христианина уничтожать этих гадов! Куда он уполз?

— Он мой друг! — воскликнул я в страхе, что и меня могут забить до смерти. Слезы встали у меня комом в горле. — Его нельзя убивать!

— Змеи не могут быть друзьями людей! — возвестил Йоханнес. — Ты на ложном пути, дитя мое, ты говоришь страшные вещи. Нельзя тебе возвращаться в лес, ты должен остаться здесь, иначе пропадет твоя душа. Все вы должны остаться здесь, вас надо в срочном порядке окрестить и спасти! Заходите скорее, но эта змея, проклятая гадина, я ее…

Он сжал в руке палку и, озираясь с безумным видом, искал глазами Инца.

Мне стало страшно. Когда-то я видел лося, которому деревенские засадили меж ребер какой-то странный деревянный батожок. Деревенские же не знают змеиной молви и поэтому не могут подозвать лося поближе, вот они и охотились за ним издалека, выпуская деревянные палочки. Эта палочка доставляла лосю дикую боль, но не убила его, и бедный зверь носился по лесу с налитыми кровью глазами, ревел и топтал все на своем пути, пока дядя Вотеле не успокоил его заветными заклятьями и не перерезал ему горло, чтобы избавить от страданий. Йоханнес напомнил мне сейчас этого обезумевшего лося, он тоже выкрикивал что-то и собирался прикончить ни в чем не повинного Инца. Может, и ему вонзился меж ребер какой-нибудь заостренный батожок? У него был совершенно безумный вид, а я со страху потерял какую бы то ни было решимость, я беспомощно стоял и, по всей видимости, позволил бы Йоханнесу затащить себя в дом, если б Хийе не дернула меня за локоть.

— Бежим! — прошептала она. — Живо! Тикаем!

Я тотчас схватил Хийе за руку, и мы, не оглядываясь, припустили к лесу. Я видел, что бледный Пяртель бежит рядом, чуть впереди вьется по земле Инц, и хотя я всё еще слышал за спиной крики Йоханнеса, понял, что мы спасены.

11

Оказавшись в лесу, не проронив ни слова, мы повалились на мох и долго не могли отдышаться. Один только Инц не выглядел взволнованным, он выбрал местечко на солнце и свернулся кольцом.

— Что это с ним стало? — спросил наконец Пяртель.

Никто не смог ответить ему. Тогда Инц заметил:

— Да ничего не стало. Они там в деревне все такие. Отец тоже говорит, мол, стоит им только увидеть змею, так тотчас нападают. Прямо как ежи.

— Они что — едят вас? — спросил Пяртель.

— Попробовали бы, — прошипел Инц. — Я бы сам в этого типа зубами впился, если б Лемет не встрял.

— Прежде чем ты ужалил бы его, он бы тебе хребет перебил, — сказал я. Впервые до меня дошло, насколько человек может быть опасен для змеи.

Такое мне и в голову не приходило, люди и змеи жили в лесу как братья, никогда еще ни один человек не поднимал руку на змею. Говорить о том, может ли человек сделать больно змее, казалось столь же бессмысленным, как рассуждать, может ли дуб напасть на березку. Между змеями и людьми царил вечный мир. Но теперь я удостоверился, что ничего вечного на свете нет и человек способен одним махом убить змею. Ничего не поделаешь, но теперь я смотрел на Инца совсем другими глазами. Насколько он уязвим! Стоит лишь держаться подальше от его ядовитых зубов, и ему никак не защититься от того, кто не знает заветной змеиной молви и орудует длинной палкой. Мне стало не по себе, в воображении я уже представил себе Инца с перебитым хребтом и отвел взгляд.

И тут я заметил, что все еще держу в руках хлеб. Первой мыслью было утопить подарок Йоханнеса в болоте, и я брезгливо уронил хлеб наземь.

— Ты что? Прихватил хлеб с собой? — спросил Пяртель.

— Просто он остался у меня, — объяснил я.

Пяртель придвинулся поближе и осторожно погладил пальцем шершавую бурую корку хлеба.

— Попробуем? — предложил он.

— Нет! — воскликнула Хийе. — Давайте не будем! Хлеб нельзя есть! Отец не велит! Мама говорит, он ядовитый!

— Никакой он не ядовитый — мой отец ел его, прежде чем умер, — сказал я и тотчас понял, насколько двусмысленно и отнюдь не обнадеживающе это прозвучало. — То есть, он не от хлеба помер, — поспешил я добавить. — И моя мать пробовала хлеб. Она рассказывала, что на вкус он мерзкий, но не ядовитый. Деревенские, они же постоянно едят его.

— А ты погляди на них, какие они! — сказал Инц. — Может, они именно от хлеба такие дурные.

— Мы же не станем много есть, только попробуем маленько, — стоял на своем Пяртель. — Надо же попробовать, что это за диковина такая!